Культурная морфология О.Шпенглера Закат Европы
енглера мы можем сказать, что цивилизация – это разум, это
“вакхический танец разума”,<*>* это торжество свободного человека,
торжество абсолютного “гуманитаризма”<**>** . В этом смысле выход из
кризиса европейской культуры должен, казалось бы, заключаться в преодолении
безмерного, мертвящего культуру рационализма.
Вся философия Шпенглера есть, наоборот, художественное утончение,
симфонический апофеоз разума. Его философский рационализм – чисто
языческого происхождения от Аристотеля и Платона и при этом поразительно
проникнут иудаистической стихией.
Его скептицизм и ахристианская настроенность чрезвычайно напоминают
величайшего иудейского философа ХII в., воспитанного на Аристотеле и
арабской культуре, – Маймонида, восторженного апологета человеческого
разума.
Различая в душе пять частей: питающую, чувствующую, воображающую,
стремящуюся и разумную, Маймонид утверждал, что разумная сила погибает
вместе с гибелью тела, но если человек достигает “высокого и
действительного разумения”, достигает “совершенства”, т. е. “сидит вместе с
царем в его чертоге”, то его разум переходит из потенции в действие и
приобретает “неуничтожимое бытие”. Так, отвергая личное бессмертие души,
Маймонид считал возможным при помощи разума как бы войти в лоно бессмертия.
В этом для него был смысл и цель жизни. “Никакой другой цели нет. Какая же
еще конечная цель? – спрашивает он. – Пустой вопрос. А какая цель у
цели?”<*>*
Этот рационализм Шпенглера я утверждаю, вопреки тому, что он сам говорит о
человеческом разуме. “Мы не верим больше в силу разума над жизнью, – пишет
он<**>** . – Мы чувствуем, что жизнь господствует над разумом. Познание
людей важнее для нас, чем абстрактные и общие идеалы; из оптимистов мы
сделались скептиками: не то, что должно быть, а что будет – важно для нас,
а быть и остаться господином фактов важнее для нас, чем быть рабом идеалов.
Логика внешней природы, сцепление причин и следствий – нам кажется
поверхностным, и только логика органического, судьба, инстинкт, который
чувствуешь, чье всемогущество видишь в смене вещей – показывает нам глубину
становления”.
Здесь Шпенглер признает примат жизни над разумом, утверждает как бы
смирение человеческого разума, но это смирение из тех, которое паче
гордости. Оно полно величайшего самоутверждения. И в этом отношении он
также типичен для нашего культурного времени. В каком именно смысле?
Блестящий английский философ-публицист, мало известный в России, Ч е с т е
р т о н в одной из своих интереснейших книг “Ортодоксия”, в которой
обозревает с удивительной парадоксальностью духовные пороки современной
культуры, находит, что неправильно было бы огульно утверждать, будто
современный мир пребывает во зле. Во многих отношениях он отчасти слишком
хорош. Он полон “диких и потрепанных добродетелей”. Когда религиозные
системы расшатываются (как это было с христианством во время реформации),
то всплывают наружу не только пороки. Они действительно устремляются в мир,
бродят и несут с собой вред. Но и добродетели приходят в движение, они
несутся по миру с большей стремительностью, и их вред страшнее. Современный
мир “полон христианских добродетелей, сошедших с ума”. Их сумасшествие
объясняется тем, что они отделились одна от другой и бродят по миру в
одиночку. И вот скромность и смирение (под которым надо разуметь сдержку
беспредельных притязаний человеческой личности) – сместились с своего
настоящего места. Вместо своей связи с притязаниями, с честолюбием –
скромность как бы прикрепилась к органу убеждения, которому никогда раньше
не служила. Назначение человека было сомневаться в самом себе и не
сомневаться в истине, а вышло наоборот. В наши дни человек утверждается в
самом себе и сомневается в истине. В этом смысле смирение наших дней есть
самое извращенное смирение (“сошедшее с ума”).
Прежнее смирение подымало человека и не давало ему останавливаться. Оно
поселяло в человеке сомнение в собственных силах (м о г у л и я?) и тем
самым побуждало напряженно работать. А смирение нашего времени рождает лишь
сомнение в целях (с т о и т л и?) и грозит приостановкой деятельности.
“На каждом шагу, – говорит Честертон, – встречаешь людей, которые,
утверждая что-нибудь, прибавляют: “впрочем, может быть, я не прав”. Но уж
одно из двух: или ваш взгляд должен быть правилен, или это не ваш взгляд.
На наших глазах создается особая раса людей, слишком умственно скромных,
чтобы верить в таблицу умножения. Нам грозит появление философов, которые
сомневаются в законе притяжения, как в собственной фантазии. Скептики
прежнего времени были слишком горды, чтобы быть убежденными, а современные
скептики слишком смиренны, чтобы утверждать истину. Кроткие – да наследуют
землю. Но современные скептики слишком кротки, чтобы требовать своего
наследства”.
Такое именно смирение у Шпенглера, таков его релятивизм и скептицизм.
Смирение у него есть, он по-своему его декларирует, но оно направлено н а ц
е л и, а не на органы постижения. В силе своих познавательных символов
Шпенглер не сомневается, но он потерял веру и просмотрел универсальные
истины, накопленные европейской культурой.
Таким образом, Шпенглер помогает нам нащупать точный диагноз духовной
болезни современной европейской культуры: б е з р е л и г и о з н ы й с к е
п т и ч е с к и й с а м о у т в е р ж д е н н ы й р а ц и о н а л и з м.
И в этом раскрытии его величайшая художественно-философская заслуга.
совсем соответствовал его мысли о географически строго очерченных границах
культур. В таком случае встает вопрос, почему же сам Шпенглер, будучи
представителем западной культуры, считал себя вправе описывать другие
исторические миры, более того, давать характеристики их таинственной и -
согласно его же теории - непроницаемой для него души? По этому поводу
иронизировал еще Томас Манн: " Только господин Шпенглер понимает их всех в
месте и каждую в отдельности и так рассказывает, так разливается о каждой
культуре, что это доставляет удовольствие". Убежденность Шпенглера в том,
что только человек Запада в отличие от всех прочих культур предназначен для
понимания истории, уходит своими корнями в традицию немецкого историцизма
ХIХ в. Основополагающая идея историзма - понять человека из его
историчности, т. е. изменчивости и постоянного развития, - характерна и для
Шпенглера. Не без основания поэт-экспрессионист Г. Бенн (1886-1956),
ставший после 1933 г. приверженцем нацистского " народного обновления ",
считал, что принцип "все течет" - это чистое немецкое познание. Поэтому, "
Гераклит - первый немец, Платон - второй, а все они - гегельянцы ". Еще
раньше Ницше отмечал эту немецкую черту в книге "По ту сторону добра и
зла": "И сам немец не есть, он становится, он "развивается". Поэтому
"развитие" является истинно немецкой находкой и вкладом в огромное царство
философских формул; оно представляет собой то доминирующее понятие, которое
в союзе с немецким пивом и немецкой музыкой стремится онемечить всю
Европу". Но такое фатальное и неизбежное угасание культуры должно означать,
по мысли Шпенглера, не стремление уйти от действительности в мир иллюзий, а
героическое бесстрашие, с которым следует встретить и осознать закат нашего
мира: "Кто не понимает, что уже ни кто не изменит этого исхода, что нужно
либо желать этого, либо вообще ничего не желать, что нужно любить эту
судьбу или отчаяться в жизни и будущем, кто не чувствует величия, присущей
этой активности властных умов, этой энергии и дисциплине натур, твердых,
как металл, этой борьбе, ведущейся ледянными и абстрактнейшими средствами,
кто морочит голову провинциальным идеализмом и тоскует по стилю жизни
прошедших времен, - тот должен отказаться от того, чтобы понимать историю,
переживать историю, творить историю". При этом не надо думать, как это
часто случается, будто из Шпенглера идет физическая гибель культурно-
исторического мира. Он продолжает существовать, но его обитатели не живут
полнокровной духовной жизнью, а влачат лишь чисто биологическое
существование. Так неправ ли был Шпенглер, ставя под сомнение само понятие
ничем не ограниченного бесконечного развития?
Глава 7
ШПЕНГЛЕР И ПОЛИТИКА
Работа над вторым томом "Заката Европы", который Шпенглер хотел завершить к
весне 1919 г., была прервана в связи с бурными событиями в Германии,
переключившим его внимание на другие проблемы. К тому же ожесточенная
полемика вокруг его книги заставила Шпенглера еще раз продумать концепцию,
и лишь в апреле 1922 г. рукопись была завершена. Центральное место во
втором тома занимали темы политические. Буржуазию Шпенглер трактовал не как
сословие, а как скопление людей уже покидающих сферу культуры. Шпенглер
очень высоко ценил роль государства. Но с приходом цивилизации оно начинает
терять авторитет, вместо идеальных стремлений на первое место выдвигаются
материальные интересы и власть денег. В итоге на авансцену истории
врываются харизматические личности как властелины новой охлократии: "Я
называю цезаризмом образ правления, по своей внутренней сути абсолютно
бесформенный". Одновременно с цезаризмом приходит борьба народов за мировое
господство, "вступление в эпоху великих битв". Цезаризм и стремление к
созданию мировых империй Шпенглер рассматривал как трагический и
величественный закат. Старая Европа корчилась в предсмертных конвульсиях,
распятая между коммунистическим Вельзевулом и фашистским Мефистофелем.
Действительно, казалось, что грядет эпоха цезарей, век великих диктаторов:
Сталин в России, Муссолини в Италии, Гитлер в Германии, Франко в Испании,
Салазар в Португалии, Хорти в Венгрии,
| |  скачать работу |
Культурная морфология О.Шпенглера Закат Европы |
