Левитан
мерть Нерона”); нельзя отрицать определенных
художественных достоинств живописи А. Сведомского и В. Котарбинского. Об
этих художниках, считая их носителями “эллинского духа” одобрительно
отзывался в свои поздние годы Репин, они импонировали Врубелю, так же как и
Айвазовский - тоже “академический” художник. С другой стороны, не кто иной,
как Семирадский, в период реорганизации Академии решительно высказался в
пользу бытового жанра, указывая как на положительный пример на Перова,
Репина и В. Маяковского. Так что точек схода между передвижниками и
Академией было достаточно, и это понял тогдашний вице-президент Академии
И.И. Толстой, по инициативе которого и были призваны к преподаванию ведущие
передвижники.
Но главное, что не позволяет вовсе сбрасывать со счетов роль Академии
художеств, прежде всего как учебного заведения, во второй половине века, -
это то простое обстоятельство, что из ее стен вышли и Репин, и Суриков, и
Поленов, и Васнецов, а позже - Серов и Врубель, причем они не повторили
“бунта четырнадцати” и, по-видимому, извлекли пользу из своего ученичества.
Точнее, они все извлекли пользу из уроков П.П. Чистякова, которого поэтому
и называли “всеобщим учителем”. Чистякова заслуживает особого внимания.
Есть даже что-то загадочное во всеобщей популярности Чистякова у
художников очень разных по своей творческой индивидуальности.
Несловоохотливый Суриков писал Чистякову длиннейшие письма из-за границы.
В. Васнецов обращался к Чистякову со словами: “Желал бы называться вашим
сыном по духу”. Врубель с гордостью называл себя чистяковцем. И это не
смотря на то, что как художник Чистяков был второстепенным, писал вообще
мало. Зато как педагог был в своем роде единственным. Уже в 1908 году Серов
писал ему: “Помню вас, как учителя, и считаю вас единственным (в России)
истинным учителем вечных, незыблемых законов формы - чему только и можно
учить”. Мудрость Чистякова была в том, что он понимал, чему учить можно и
должно, как фундаменту необходимого мастерства, а чему нельзя - что идет от
таланта и личности художника, которые надо уважать и относиться с
пониманием и бережно. Поэтому его система обучению рисунку, анатомии и
перспективе не кого не сковывала, каждый извлекал из нее нужное для себя,
оставался простор личным дарованиям и поискам, а фундамент закладывался
прочный. Чистяков не оставил развернутого изложения своей “системы”, она
реконструируется в основном по воспоминаниям его учеников. Эта была система
рационалистическая, суть ее заключалась в сознательном аналитическом
подходе к построению формы. Чистяков учил “рисовать формой”. Не контурами,
не “чертежно” и не тушевкой, а строить объемную форму в пространстве, идя
от общего к частному. Рисование по Чистякову, есть интеллектуальный
процесс, “выведение законов из натуры” - это он и считал необходимой
основой искусства, какая бы не была у художника “манера” и “природный
оттенок”. На приоритете рисунка Чистяков настаивал и со своей склонностью к
шутливым афоризмам выражал это так: “Рисунок - мужская часть, мужчина;
живопись - женщина”.
Уважение к рисунку, к построенной конструктивной форме укоренилось в
русском искусстве. Был ли тут причиной Чистяков с его “системой” или общая
направленность русской культуры к реализму была причиной популярности
чистяковского метода, - так или иначе, русские живописцы до Серова,
Нестерова и Врубеля включительно чтили “вечные незыблемые законы формы” и
остерегались “развеществления” или подчинения аморфной красочной стихии,
как бы ни любили цвет.
В числе передвижников, приглашенных в Академию, было двое пейзажистов
- Шишкин и Куинджи. Как раз в то время начиналось а искусстве гегемония
пейзажа и как самостоятельного жанра, где царил Левитан, и как
равноправного элемента бытовой, исторической, отчасти и портретной
живописи. Вопреки прогнозам Стасова, полагающего, что роль пейзажа будет
уменьшаться, она в 90-е годы возросла, как никогда. Преобладал лирический
“пейзаж настроения”, ведущий свою родословную от Саврасова и Поленова.
ДРУЖБА ЛЕВИТАНА С ЧЕХОВЫМ
Одна из самых значительных страниц биографии Левитана - его дружба с
А. П. Чеховым. Чехов и Левитан - ровесники. Судьбы их во многом схожи. Оба
приехали в Москву из провинции.
“Когда я узнала Левитана, - вспоминала сестра Чехова Мария Павловна, -
он жил на гроши, как и мой брат Николай, да и большинство других учеников,
заработанные то продажей на ученической выставке, то исполнением кое-каких
заказов. Ближе всего Левитан сошелся с нашей семьей уже после окончания
школы, когда мы поселились в красивом имении Бабкине, под Москвой... С утра
до вечера Левитан и брат были за работой... Левитан иногда прямо поражал
меня, так упорно он работал, и стены его “курятника” быстро покрывались
рядами превосходных этюдов... В дни отдыха мы часами просиживали с удочками
где-нибудь в тени прибрежных кустов... Левитан любил природу как-то
особенно. Это была даже и не любовь, а какая-то влюбленность... Искусство
было для него чем-то даже святым... Левитан знал, что идет верным путем,
верил в этот путь, верил, что видит в родной природе новые красоты».
С Антоном Павловичем Чеховым у Левитана установились своеобразные
отношения. Они всегда поддразнивали друг друга, но те немногие высказывания
и письма, которые дошли до нас, говорят о том, что Левитан открывал свою
душу только Чехову.
“Но что же делать, я не могу быть хоть немного счастлив, покоен, ну,
словом, не понимаю себя вне живописи”, - признавался Левитан Чехову в одном
из писем. В это же время Чехов пишет одному из своих адресатов: “Со мной
живет Левитан, привезший... массу (штук 50) замечательных (по мнению
знатоков) эскизов. Талант его растет не по дням, а по часам...”
Константин Паустовский находил в творчестве Чехова и Левитана много
общего. “Картины Левитана, - писал Паустовский, - требуют медленного
рассматривания. Они не ошеломляют глаз. Они скромны и точны, подобно
чеховским рассказам, но чем дольше вглядываешься в них, тем все милее
становится тишина провинциальных посадов, знакомых рек и проселков”.
В повести Чехова “Три года” есть эпизод посещения художественной
выставки а Училище живописи. Героиня повести Юлия рассеянно ходит по залам,
и ей кажется, что на выставке много картин одинаковых. Но вот она
“остановилась перед небольшим пейзажем и смотрела на него равнодушно. На
переднем плане речка, через него бревенчатый мостик, на том берегу
тропинка, исчезающая в темной траве, поле, потом справа кусочек леса, около
него костер: должно быть, ночное стерегут. А вдали догорает вечерняя заря.
Юлия вообразила, как она сама идет по мостику, потом тропинкой все
дальше и дальше, а кругом тихо, кричат сонные дергачи, вдали мигает огонь.
И почему-то вдруг ей стало казаться, что эти самые облачка, которые
протянулись по красной части неба, и лес, и поле она видела уже давно и
много раз, она почувствовала себя одинокой и захотелось ей идти, идти и
идти по тропинке; и там, где была вечерняя заря, покоилось отражение чего-
то неземного, вечного”. Взволнованная тем, что “картина стала ей вдруг
понятна”, Юлия “начала снова ходить по залам и осматривать картины, хотела
понять их, и уже ей не казалось, что на выставке много одинаковых картин”.
Пейзаж, описанный Чеховым, мог бы принадлежать Левитану, хотя это
вымышленный писателем пейзаж: Чехов никогда ничего не брал прямо “из
натуры”. Повесть “Три года” написана в 1894 году, когда творчество
Левитана, друга Чехова, находилось в полном расцвете. Приведенный отрывок
лучше всяких искусствоведческих исследований показывает, что такое “пейзаж
настроения”, на какое восприятие он был рассчитан и что значило его
“понимать”. Неопытная в живописи, но чуткая Юлия поняла - ее муж и
знакомый, считавшие себя знатоками, не нашли в пейзаже “ничего особенного”.
А она не могла им объяснить, потому что такие вещи и нельзя объяснить, их
можно только почувствовать через свой душевный опыт.
Картину “Осенний день. Сокольники” Левитан написал в 1879 году, она
была одна из первых его работ. Картина экспонировалась на московской
выставке и была куплена П. М. Третьяковым для его галереи. В те годы
Левитан учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Ему было
только 19 лет, но художник уже имел богатый жизненный опыт.
“...По дорожке Сокольнического парка, по ворохам опавшей листвы шла
молодая женщина в черном... Она была одна среди осенней рощи, и это
одиночество окружало ее ощущением грусти и задумчивости. “Осенний день в
Сокольниках” первая картина выдающегося русского художника Исаака Левитана,
где серая и золотея осень, печальная, как тогдашняя русская жизнь, как
жизнь самого Левитана, дышала с холста осторожной теплотой и щемила у
зрителей сердце... Осень на картинах Левитана очень разнообразна.
Невозможно перечислить все осенние дни, нанесенные им на полотно”, - так
писал о творчестве выдающегося русского пейзажиста Исаака Левитана
известный советский писатель Конста
| |  скачать работу |
Левитан |
