Набоков
а, неотвратимо возвращающего завтрашнюю жертву в камеру.
Вся обслуга в остроге отменно любезна, да вот только существует ли она на
самом деле или только пригрезилась Цинциннату, измученному ожиданием казни?
Набоков награждает всех этих тюремных начальников редкостными именами с
непременным раскатистым «Р», заставляющим вспомнить Родиона Романовича
Раскольникова, которому ведь тоже позволял до Поры до времени наслаждаться
волей покладистый следователь Порфирий Петрович, в имени которого тоже
аукнулось «р». У Набокова всегда имя — имидж.
Однако бросается в глаза сходство не столько с «Преступлением и
наказанием» Достоевского, сколько с, «Процессом» Ф. Кафки, от чего В. Сирии
брезгливо открещивался, уверяя, что не читал сочинений популярного
пражанина. Вряд ли это правда, совпадения фабул поразительны. Цинциннату,
как и Иозефу К., ровно тридцать лет. Сходна конструкция имен. Оба
арестованных сохраняют свободу, вернее, видимость воли. Они свободны
внешне, но внутренне не свободны: тюрьма внутри них! Оба героя — люди
никакие: всякие, любые, совершенно безликие. Их ждет одинаковая казнь.
Разумеется, манера повествования у авторов совершенно различна. Набоков
смеется, балагурит и каламбурит, устраивает карнавал, где ряженые то
оживают, то превращаются в куклы, наподобие тех марионеток, которые делал
Цинциннат до ареста. Но смех этот страшен. Особенно страшно становится,
когда появляется м-сье Пьер. Дирекция тюрьмы жаждет, чтобы осужденный
на казнь непременно побратался со своим палачом, чтобы между ними была
достигнута полная контаминация. «Что за нелепость!» — воскликнет в
недоумении здравомыслящий читатель. Возлюбить палача, который обликом и
начертанием первой буквы отражение осужденного, как были идентичны прокурор
и адвокат? Может ли быть что-нибудь более абсурдное и ужасное? Но в этой
противоестественной ситуации просматривается главная горькая мысль
писателя. Врагом личности оказывается ближний, его двойник и, наконец, сам
человек. Палач и жертва соединились, чтобы от времени до времени меняться
местами, производя рокировку.
Палач — антагонист и союзник. Это еще Достоевский раскрыл в диалогах
Родиона Романовича с Порфирием Петровичем. Как обходителен, как деликатен
следователь с убийцей старухи процентщицы! Сколько раз он восклицает, что-
де он любит, просто обожает студента Раскольникова. А про себя заметит, что
он человек поконченный. Порфирий не лжет, он видит в дерзком
экспериментаторе вчерашнего себя, изжившего наполеоновский комплекс. Он сам
мог бы прежде оказаться на месте Раскольникова, да и кто знает, не станет
ли с годами узник законником.
Так ли уж был неправ Набоков в своих роковых прозрениях? Разве не дает
подтверждений европейская история последних десятилетий? Проиллюстрировать
реальными примерами, фантазии Набокова вовсе не сложно. Но от соблазна
стоит, по-видимому, отказаться, потому что замысел автора «Приглашения на
казнь» заключался в другом. Он исследовал не отдельную личность, а природу
человека как такового, в которой он усматривал в равной мере жертвенность и
насилие. Антиномию человеческой натуры он обозревал иронично. Набокову в
высшей степени присуще двойное зрение: видеть в страшном — смешное, в
комическом — трагедию. Отсюда и проистекает дивное соединение комических
пассажей с горестными вздохами обреченного. Трагический карнавал — так,
вероятно, можно охарактеризовать атмосферу романа, в заглавии которого уже
содержится противоречие между ожиданием и результатом. Приглашают-то на
праздник, а никак не на казнь.
Казнен или не казнен Цинциннат Ц.—в финале об этом сказано невнятно, так
что читатель вправе решать сам участь страдальца. А это, в свою очередь,
вызывает споры и разночтения. Один из первых рецензентов романа, поэт
Владислав Ходасевич, чрезвычайно высоко оценивший оригинальную форму романа
и своеобычную стилистику повествования, так истолковал двусмысленность
финала:
«В «Приглашении на казнь» нет реальной жизни, как нет и реальных
персонажей, за исключением Цинцинната. Все прочее— только игра декораторов-
эльфов, игра приемов и образов, выполняющих творческое сознание или, лучше
сказать, творческий бред Цинцинната. С окончанием их игры повесть
обрывается. Цинциннат не казнен и не-неказнен, потому что на протяжении
всей повести мы видим его в воображаемом мире, где никакие реальные события
невозможны. В заключительных строках двухмерный, намалеванный мир
Цинцинната рушится, и по упавшим декорациям «Цинциннат пошел,—говорит
Сирия,— среди пыли и падших вещей, направляясь в ту сторону, где. судя по
голосам, стояли существа, подобные ему». Если угодно, в эту минуту казнь
совершается, но не та и не в таком смысле, как ее ждали герой и читатель: с
возвращением в мир «существ, подобных ему» пресекается бытие Цинцинната-
художника».(
В этом суждении особо обращает на себя внимание оценка образа
Цинцинната, он по мысли поэта и есть художник, преобразовавший мир.
Вернувшись из тюремного Эльдорадо на землю, где его освобождают, лишая
одновременно возможности фантазировать, Цинциннат терпит фиаско.
«Приглашение на казнь» считалось самым поэтическим созданием В. Сирина, а
в письме к своему корреспонденту Моррису Вишопу от 6 марта 1956 года В.
Набоков самую высокую оценку дал «Лолите»: «Я знаю, что на сегодняшний день
«Лолита» — лучшая из написанных мною книг. Я спокоен в моей уверенности,
что это серьезное произведение искусства и что ни один суд не сможет
доказать, что она порочна и непристойна. Все категории безусловно переходят
одна в другую: в комедии нравов, написанной прекрасным поэтом, могут быть
элементы непристойности, но «Лолита» — это трагедия. «Порнография» — не
образ, вырванный из контекста; порнография — это отношение и намерение.
Трагическое и непристойное исключают друг друга».
Стоит вдуматься в слова Набокова и не спешить судить его за дерзость
замысла. Отказавшие Набокову издатели совершали весьма распространенную
ошибку: пороки героя они переносили на произведение в целом.
С точки зрения строгой морали Гумберт Гумберт, любящий двенадцатилетнюю
падчерицу Лолиту, совершает множество безнравственных действий. Но героев
Набокова, а правильнее сказать героев литературных персонажей вообще, не
следует судить по кодексу и подходить к ним с критериями обыденного
сознания. Герои античных мифов (Эдип, Федра, Медея) совершали поступки
более рискованные, чем современный европеец, переправленный Набоковым за
океан. Но миф не воспринимается как непристойность, а герои мифов
продолжают жить, примеряя порой одежду новых столетий, когда к далеким
сюжетам обращаются классицисты или романтики, декаденты конца прошлого века
или драматурги-интеллектуалы недавнего времени.
В. Набоков в «Лолите» предпринял попытку сочинить миф нового времени,
где, по существу, есть все атрибуты мифа: судьба, страсть, преступление и
расплата.
Пусть читателя не смущает сравнение набоковской «Лолиты» с мифом. Именно
так была понята книга Набокова за океаном. Американские студенты восприняли
повествование не просто как сексуальный казус. Им почудилось, что в сюжете
есть второй план, более широкий, общекультурный, в котором угадывались
подобия с историко-литературным процессом. «Американец в Париже» — это не
только название музыкального сочинения Д. Гершвина, это типичная ситуация
предвоенных лет; достаточно назвать С. Фицджеральда, Э. Хемингуэя, Г.
Миллера, Г. Стайн.
В годы войны все изменилось. За океан устремились многие беглецы из
оккупированной фашистами Европы. Американским писателем суждено было стать
одному Владимиру Набокову. «Лолита» — это книга об открытии Америки
европейской интеллигенцией.
В этом смысле образ Лолиты — символ Америки, какой ее воспринял Набоков:
обольстительной и раскованной, свободной и вульгарной. Отвлекаясь от
подробностей и деталей, смущающих своей откровенностью, следует иметь в
виду, что «Лолита» — современный миф о Европе, влюбленной в Америку, и
Америке, разрушающей свой романтический ореол.
Гумберту Набоков не судья и не адвокат. Он принимает его таким, каким он
пришел в сей мир во власти ниспосланных свыше стремлений. Над Гумбертом
тяготеет рок. Его усилия изменить своей любви оказываются тщетными и
бесполезными. Женившись на Валерии или потом на Лолитиной мамаше, он
сделался как все, он затаился. Но это измена самому себе, а укрытие не
может быть прочным.
Набоков выступает здесь исследователем личности обреченной. Природа героя
и мироустройство приводят его к конфликту неразрешимому, по-настоящему
трагическому.
Гумберт логически продолжает ряд набоковских персонажей. Между ним и
Ганиным, Лужиным и Цинциннатом есть родство, общность. Они исключения из
правил человеческого общежития. Они одержимы одной, но пламенной,
всепоглощающей страстью. Они видят мир в одном ракурсе. Им не суждено
обрести спасительную заурядность.
В «Лолите» у Набокова получает дальнейшее развитие лейтмотив Мнемознны.
Власть памяти тяготеет всюду и в английской прозе Набокова. Ему удается во
многих эпизодах «Лолиты»
| |  скачать работу |
Набоков |
