Набоков
; читатель — заведомо многое не постигнет, не
узнает, ради чего писались «Защита Лужина», «Дар», «Приглашение на казнь» и
в особенности насквозь пропитанная литературными реминисценциями «Лолита».
Цитатность, ассоциативность, тождество или только похожесть имен, лиц,
ситуаций, событий необычайно расширяют пространство набоковских творений,
переводят им созданное в контекст мировой культуры, а происходящее в романе
здесь и сегодня обретает параметры извечного. Конкретные образы наполняет
смысл, более значительный, чем-то, что имеет непосредственное отношение к
Цинциннату Ц., Гумберту или какому-нибудь иному набоковскому носителю
экзотических имен и судеб.
Оторванный от собственно российского читателя, но не сомневающийся в том,
что желанное времечко придет и его узнают на родине, он пестовал того
гипотетического читателя, к которому обращался через сотню разделяющих
верст и пограничных застав: «Литература — это измышление. Художественная
литература есть художественная литература. Назвать рассказ правдивым
рассказом — обида обоим — искусству и правде, Каждый великий писатель — это
великий обманщик. Но такова же и архиобманщица Природа. Природа всегда
обманывает. От простого обмана размножения до чрезвычайно изощренной
иллюзии окрасок у бабочек и птиц, также в природе изумительная система чар
и уловок. Автор художественной литературы всего лишь идет на поводу у
природы».
В нынешних дискуссиях о том, является ли искусство отражением
действительности или оно самодостаточно, аргументы Набокова из самых
убедительных. Он убеждает в том, что искусство, в том числе и словесное, не
есть подражание или даже преображение реальности. Художественное творчество
суверенно и существует параллельно действительному миру, а роман
равноправен с самой природой.
В лекциях по литературе, прочитанных им американским студентам, Набоков
предупреждал: «Мы должны всегда помнить, что произведение искусства —
это создание нового мира, так что первое, что мы должны сделать, это
изучить этот новый мир как можно более замкнуто, приближаясь к нему, как к
чему-то совершенно новому, не имеющему явных связей с мирами нам уже
известными. Когда этот новый мир уже изучен сам по себе, тогда и только
тогда давайте будем искать его связи с другими мирами, с другими отраслями
знания».
Отстаивая автономию мира искусства, Набоков не повторял своих
предшественников, он шел дальше их, отбрасывая и познавательную ценность
искусства, и нравственную, оставляя читателю художественное наслаждение,
которое подарит ему гениальный обманщик, сочинитель небылиц, устроитель
головоломных трюков.
Применительно к самому Набокову все это вполне справедливо. Его читают не
для того, чтобы узнать про тайные злодейства тиранов, и не ради того, чтобы
проникнуть в козни маньяков, но с целью получить удовольствие чисто
эстетическое от занимательности небылиц, от каламбуров и парадоксов,
рассыпанных щедрой рукой по всему набоковскому тексту.
По сути, главный и единственный герой всех произведений Набокова —это
собственно литература, ее возможности, ее метафоричность и символика, ее
способность возбуждать воображение читателя, превращать его в соавтора
«Приглашения на казнь» или «Лолиты». В этом смысле творчество Набокова
уникально, потому что оно сродни музыке, живописи, но никак не традиционной
нравоучительной и просвещающей литературе.
Чем мотивировано кредо Набокова — понять нетрудно. Литература оставалась
его почвой, его защитной средой в той ситуации, в какой оказался он и
тысячи других изгнанных соотечественников. Но Набоков не стенал, к
гуманности не взывал, стоически приемля все, что посылала ему судьба на
чужбине.
Крупнейшие писатели двадцатого века в конце первой трети нашего
трагического столетия делали выбор между фюрером и генералиссимусом.
Свастику признали немногие из великих, в памяти остались лишь Герхарт
Гауптман, Кнут Гамсун, Эзра Паунд.
Большинство зарубежных мастеров культуры выступили против фашизма, считая
сталинизм меньшим злом. При всех нюансах позиция Р. Роллана, Б. Шоу, Л.
Фейхтвангера, Г. Уэллса и многих других писателей Запада сходна. Зная, о
концлагерях в центре Европы, они не простирали свой взор до Воркуты и
Магадана. Владимир Набоков — а он вполне имеет право занять место в высшей
иерархии художников слова — избрал двойное отрицание. Он не заключил
перемирие с утраченной родиной. А помня об отечестве, писал: «Бывают ночи:
только лягу, в Россию поплывет кровать; и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать».
А из нацистской Германии ему и его жене Вере Евсеевне нужно было
бежать спешно. Зинаида Шаховская в своей известной книге «В поисках
Набокова» так характеризует жизненную ситуацию семьи Набоковых в ту пору:
«Эти тридцатые годы были особенно тяжелы для Набокова. Жить в гитлеровской
Германии было невыносимо не только по материальным обстоятельствам, не
только по общечеловеческим причинам. Вера была еврейкой. Податься было
некуда».
Но не приемля ни одну из противоборствующих сил, он не снизошел до борьбы
спорящих идеологий, проницательно подмечая не полярность, а подобие. Посему
в его творчестве политической полемике места не было: «Я никогда не только
не болел политикой, но едва ли когда-либо прочел хотя одну передовую
статью, хотя один отчет партийного заседания. Социологические задачки
никогда не занимали меня, и я до сих пор не могу вообразить себя
участвующим в каком-нибудь заговоре или даже просто сидящим в накуренной
комнате и обсуждающим с политически взволнованными, напряженно серьезными
людьми, методы борьбы в свете последних событий. До блага человечества мне
дела нет, и я не только не верю в правоту какого-либо большинства, но
вообще склонен пересмотреть вопрос, должен ли стремиться к тому, чтобы
решительно все были полусыты и полуграмотны».
Это выдержка из рассказа «Истребление тиранов», где голоса персонажа и
автора явственно сливаются. Если что-то в высказываниях Набокова выдает
сомнения и недоумения, то эта цитата заслуживает бесспорного доверия.
Пронзительный заголовок романа — «Приглашение на казнь» — прозвучал у
Набокова еще раз во фразе из рассказа «Облако, озеро, башня». Там некий
русский изгнанник, которого автор окрестил незатейливо Василии Иванович,
попал случайно в загородную поездку в компании с немецкими обывателями,
неукоснительно выполняющими программу коллективного увеселения. Попытка
незадачливого экскурсанта отколоться от группы вызвала ярость попутчиков,
его жестоко избили.
«— Я буду жаловаться,—завопил Василий Иванович.— Отдайте мне мой мешок. Я
вправе остаться где желаю. Да ведь это какое-то приглашение на казнь,—
будто добавил он, когда его подхватили под руки».
Написанный в 1937 году в Мариенбаде рассказ «Облако, озеро, башня» —
зарисовка, превращенная в злую сатиру. Железная дисциплина, общность
бессмысленной цели, насилие над крайним в общем строю — все это заставляет
вспомнить о гитлеровских порядках, восторжествовавших в ту пору в Германии.
Рассказ ближе к реальности, нежели роман, и это помогает четче прочесть
фантасмагорию Цинцинната Ц., которого присуждают к отсечению головы за
непрозрачность. В рассказе, по существу, расшифрована непрозрачность:
человек, имеющий несчастье быть подзаконным жителем тоталитарного
государства, не имеет права на инакомыслие и инакочувствие, ему полагается
быть таким, как все. Нарушение нормы — кошмарное преступление. Сколько бы
ни рассуждал Набоков о безразличии к происходящему во вне его души, он
чутко реагировал на поползновения растоптать личность. Причем в
«Приглашении на казнь» жалости заслуживает не какой-нибудь мыслитель, поэт,
творец, а самый обычный маленький человек, рядовой и даже заурядный.
Цинциннат Ц. приговорен к отсечению головы за то, что он непрозрачен. Эту
свою особенность (у Набокова просторечно: особость) он тщательно скрывал:
«Чужих луче» не пропуская, а потому, в состоянии покоя, производя
диковинное впечатление одинокого темного препятствия в этом мире прозрачных
друг для дружки душ, он научился все-таки притворяться сквозистым...»
Эка невидаль — осудили за непрозрачность, в годы, когда сочинялся роман,
сажали и осуждали и за более нелепые провинности. Набоков придумал своему
Цинциннат.у Ц. такое отличие от прочих, которое прочитывается как намек на
скрытность, сакральность, таинственность, как отсутствие ясности среди
прозрачных натур.
Набоков показал, сколь опасна неясность «я», к каким губительным
последствиям влечет это несчастного, когда все иные сограждане живут как
под рентгеном. Автор особенно эту тему не развивает. Понятно, что
обреченный своим рождением бедный Цинциннатик, в имени которого чудится что-
то цианистое или цитатное, не такой, как все, и потому процедура отсечения
головы неизбежна. Для этого доносчики изрядно постарались.
В фантасмагоричном романе Набокова все несуразно и несообразно. Узника
изо всех сил ублажает администрация каземата, его развлекают сюрпризами,
впрочем, довольно мрачноватыми, дозволяют совершать променад по коридору
тюремного квадрат
| |  скачать работу |
Набоков |
