Традиции Гоголя в творчестве Булгакова
главах романа, в последнем
полете Мастера. "После этого раза два или три она видела под собою тускло
отсвечивающие какие-то сабли, лежащие в открытых черных футлярах, и
сообразила, что это реки". Ср. В знаменитом описании Днепра: "Нежась и
прижимаясь ближе к берегам от ночного холода, дает он по себе серебряную
струю; и она вспыхивает как полоса дамасской сабли; а он, синий, снова
заснул".
В ранних повестях Булгакова "серьезная", лирическая струя гоголевской
прозы является редко, нешироко. В романе же лирический конец "Записок
сумасшедшего" служит едва ли не одним из истоков описания последнего полета
Мастера: "...взвейтесь, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее,
чтобы не видно было ничего, ничего. Вон небо клубится передо мною;
звездочка сверкает в дали; лес несется с темными струями и месяцем; сизый
туман стелется под ногами; струна звенит в тумане; с одной стороны море, с
другой Италия, вон и русские избы виднеют... ему нет места на свете! Его
гонят!" [30,159]
В последней главе романа исчезает смешное и остается только серьезное.
Перемена эта подспудна - она обнажена и в преображении героев, происходящем
на глазах читателя. Гоголевский смех уходит со страниц романа, уступая
место гоголевскому мистическому лиризму.
Один из ранних героев Булгакова (Коротков, «Дьяволиада») сходит с ума,
увидев действительность отстраненным, непонимающим взглядом - как герой
гоголевских "Записок сумасшедшего", почувствовавший приближение истины, но
не имеющий сил разгадать ее до конца. Но далее в гоголевскую тему
маленького человека Булгаков вводит тему самоутверждения автора. В
"Театральном романе" и последних редакциях "Мастера и Маргариты" две эти
ипостаси сошлись в одном лице, и вторая в раннем повествовании "от первого
лица" остающаяся во многом загадочной, оказалась теперь расшифрованной: у
Максудова, как и у Мастера, самосознание великого писателя, и именно оно
определяет их отношения с действительностью - духовную победу над ней через
физическую гибель. Мастер сходит с ума - но у с п е в написать роман,
успев запечатлеть угаданную им истину ("О, как я все угадал!"), повторяя
тем самым уже не судьбу героев Гоголя, а судьбу самого творца этих героев.
В 1940 году через несколько месяцев после смерти Булгакова его друг П.
С. Попов написал: "Жизнелюбивый и обуреваемый припадками глубокой
меланхолии при мысли о предстоящей кончине, он, уже лишенный зрения,
бесстрашно просил ему читать о последних жутких днях и часах Гоголя".
[42,59]
Особенностью булгаковского языка называют культуру «устно
ориентированной» письменной речи, идущую от постоянства блестящих рассказов-
«розыгрышей», которые известны по воспоминаниям мемуаристов как черта
личности художника, владевшего бесценным импровизационным талантом. «Отсюда
идут не только разговорные обороты, элементы прослушивающихся «диалогов» в
монологических словесных композициях, не только обращения (к читателю, к
предполагаемому «собеседнику»), не только пластическая простота фразировки,
относительная невеликость и конструктивная «необремененность» предложения,
а и своеобразные устные ритмы («каденции»), эхо-формы».[36,52]
Но бесспорно «дисциплинирующим» творческий процесс фактором было и
присутствие в сознании художника многосоставной гоголевской повествующей
речи, знание которой у Булгакова было абсолютным. Один из мемуаристов
рассказал, как писатель поставил сотрудникам массовой газеты в качестве
образца «гоголевскую фразу в двести слов: «…это тоже идеал, причем идеал
бесспорный, только с другого полюса». Это утверждение базировалось на
собственном опыте М.А.Булгакова и являлось «обязательством» перед
собственным стилем. [72;135]
Булгакову близки такие черты и особенности пафоса и поэтики прозы
Гоголя, как двойное осмысление действительности (комическое и
высоколирическое), редкий дар конкретности, "зрительности" изображения,
сплетение реального и фантастики (вбирающей в себя элементы фантасмагории и
мистики), особый юмор («смех сквозь слезы»), комедийные диалоги.
Традиционность сюжетов, во-первых, сближает "Мертвые души" и "Мастера и
Маргариту", во-вторых, «Записки сумасшедшего» с «Записками на манжетах» и
«Записками покойника». Кроме того, М.М.Булгаков обращается к гоголевским
принципам развития приема гротеска, появление которого в творчестве обоих
писателей, как мы видели, было вызвано проблемами внутреннего характера.
В некоторых своих произведениях М.А.Булгаков обращается к личности
Н.В.Гоголя, иногда выводя ее на первый план, - это «Мертвые души»,
«Похождения Чичикова», «Белая гвардия», «Мастер и Маргарита». Многие книги
Булгакова поднимают те же темы, проблемы, к которым в свое время обращался
и Гоголь: проблема писатель и общество, тема истории Украины, проблема
Добра и Зла (дьявольского и божественного), проблема «маленького человека»
и др. И, наоборот, у изучаемых писателей мы обнаружили отсутствие темы
детства (причины были проанализированы выше), что является достаточно
редким у русских писателей.
Соотнесенность своих произведений с гоголевскими М.А.Булгаков часто
подчеркивает прямыми цитатами (как в эпиграфе, так и в тексте) –
«Похождения Чичикова», «Записки на манжетах»; а также аллюзиями,
заимствованиями на уровне сюжета, системы персонажей, образов и т.д. –
«Заколдованное место», «Дьяволиада», «Похождения Чичикова», «Театральный
роман», «Мастер и Маргарита».
От Н.В.Гоголя идет способность М.А.Булгакова видеть таинственное в
заурядном и банальном, у него же Булгаков учился развивать прием «вещных
символов» как определение лиц, из этого источника появляется в творчестве
М.А.Булгакова фразы с неожиданными и семантически несогласованными
сопоставлениями, логически не совместимые.
В итоге при восприятии даже у непрофессионального читателя (не
филолога) создается удивительное, подсознательное ощущение близости
произведений Н.В. Гоголя и М.А. Булгакова, понимание того единого
внутреннего психологизма, которым веет от них, и которое идет именно от
"родства душ" писателей.
Причина такой глубокой связи произведений М.А.Булгакова с гоголевским
творчеством можно найти в одном из положений психологии литературного
творчества – в гипотезе подражания, о которой мы уже говорили в начале
данной главы. На наш взгляд, анализ использования гоголевских традиций в
творчестве Булгакова убедительно доказывает, что в период ученичества
Н.В.Гоголь был выбран Михаилом Афанасьевичем в качестве образца творческой
личности, образца для подражания.
Вопрос, почему именно на Н.В.Гоголе остановил свой выбор М.А.Булгаков,
скорее всего навсегда останется загадкой. Можно предположить, что Булгаков
чувствовал что-то родственное в произведениях Николая Васильевича.
«Родство» же это, на наш взгляд, кроется в трагическом начале творчества
обоих писателей, которое, в свою очередь, является следствием трагических
судеб Николая Васильевича и Михаила Афанасьевича.
О сущности подобного трагического начала в творчестве говорит А.Ю.
Козырева, отталкивающаяся от гегелевской концепции трагической вины:
"Благоразумный человек, действуя по здравому смыслу, руководствуется
устоявшимися предрассудками своего времени. Трагический герой действует
свободно, сам выбирает направления и цели действий. И в этом смысле его
активность, его собственный характер есть причина его гибели. Трагическая
развязка внутренне заложена в самой личности, он сам несет в себе свою
гибель, на нем лежит трагическая вина". [26,299] В доказательство следует
только вспомнить и сравнить трагические личности "Петербургских повестей"
Гоголя и "Дьяволиады" Булгакова.
В трагедии характер героя приходит во взаимодействие с общемировыми
обстоятельствами. Существуют эпохи, когда история "выходит из берегов". В
нашем случае это "декабристская" эпоха Н.В.Гоголя и великая революционно-
переломная эпоха М.А. Булгакова. Счастлив поэт, в такой век коснувшийся
пером своих современников: он неизбежно прикоснется к истории, в творчестве
великого художника неизбежно отразятся хотя бы некоторые из существенных
сторон глубинного процесса. В такую эпоху большое искусство становится
зеркалом истории.
В реалистическом искусстве Гоголя собственно нетрагический характер
стал героем трагических ситуаций. 19 век сделал трагедию "обыкновенной
историей". Трагедия как жанр фактически исчезает, так как герой искусства
стал отчужденным "частным и частичным" (Гегель) человеком. Однако
трагический элемент проник во все роды и жанры литературы, отражая
нетерпимость разлада человека и общества то, что мы наблюдаем у Гоголя.
Для того, чтобы мучительный трагизм перестал быть постоянным спутником
жизни, общество должно стать человечным, должно быть найдено гармоническое
единство личности и общества. Можно предугадать,
| |  скачать работу |
Традиции Гоголя в творчестве Булгакова |
