Формализм как школа
дивидуальной
воли человека. Происходил определенный разрыв между общепост-
структуралистской мировоззренческой позицией и реальной практикой
общественного поведения Кристевой с ее неуемным политическим темпераментом.
Эта внутренняя двойственность, возможно, и явилась одной из причин, почему
ее более чем условно называемый "семанализ" не получил столь широкого
распространения, проще говоря, не превратился в "анали- тическую
дидактику", как, например, американский деконструк- тивизм. Хотя
аналитический аппарат, разработанный Кристевой в ее "Семиотике" (1969),
"Революции поэтического языка" (1974) и "Полилоге" (1977) более
фундаментально научно и логически обоснован, но, увы! сама эта
фундаментальность и тенденция к всеохватности сослужили ей плохую службу,
сделав ее слишком сложной для средне-литературоведческого воспри- ятия, по
сравнению с относительной "простотой" и практической применимостью
американского деконструктивистского анализа.
Подытоживая различия, которые существовали в 70-х гг. между Дерридой и
Кристевой, можно свести их к следующему: для Дерриды (как и для Фуко и
Барта той эпохи) субъект (т. е. его сознание) был в гораздо большей степени
"растворен" в языке, как бы говорящем через субъекта и помимо него, на-
сильно навязывающем ему структуры сознания, в которых субъект беспомощно
барахтался, имея в качестве единственной своей опоры в противостоянии этим
структурам лишь действие бессоз- нательного. Причем последнее в большей
степени характерно для Фуко и Барта, чем собственно для Дерриды, ибо, с его
точки зрения, противоречивость сознания как такового была главным
действующим лицом истории. Телькелевская политиче- ская ангажированность
Кристевой, ее нацеленность на "революционную" перестройку общества
заставляли ее напря- женно искать пути выхода из этого теоретического
тупика, а единственно возможный источник, откуда смогли бы исходить
импульсы к разрушению старых мыслительных структур и ут- верждению новых,
она находила лишь в субъекте.
В определенном плане поиски Кристевой несомненно пере- кликаются с мечтой
Фуко об "идеальном интеллектуале", но в гораздо большей степени они
оказываются близкими настроени- ям "левого деконструктивизма" 80-х гг., а
ее постоянная озабо- ченность проблематикой субъекта предвосхищает ту
переориен- тацию теоретических исследований, которая наметилась в этой
области на рубеже 80-х -- 90-х гг. (прежде всего в феминист- ской "ветви"
постструктуралистской мысли). Поэтому, можно сказать, что Кристева
несколько "обогнала" некоторые линии развития постструктурализма, выявив в
нем те акценты, которые стали предметом исследования спустя десятилетие.
Для Кристевой оказалась неприемлемой сама позиция "надмирности",
"отстраненности", "принципиальной исключенно- сти" из "смуты жизненного
бытия" со всей ее потенциальной взрывоопасностью, которую демонстрирует
теория Дерриды. Для нее соучастие в процессах общественного сознания, пере-
живаемое ею как сугубо личностное и эмоционально-реактивное в них
вовлечение, находит (и должно находить, по ее представ- лению) полное
соответствие в ее собственной теоретической рефлексии, которая если и не
воспевала, то по крайней мере столь же экзальтированно отражала состояние
умственной воз- бужденности, наэлектризованности, питаемое майскими собы-
тиями 1968 г. Разумеется, мне бы не хотелось создавать ложное впечатление,
что теория Кристевой может быть целиком объяс- нена политическими событиями
во Франции той эпохи. Естест- венно, все гораздо сложнее и далеко не столь
однозначно, про- сто (если вообще это слово здесь уместно) произошло
совпаде- ние или наложение личностного мироощущения Кристевой, ее
восприятия жизни (не забудем о ее "социалистическом болгар- ском
происхождении") на философско-эстетический и литера- турный "климат"
Франции того времени, когда подспудно вы- зревавшие новые идеи и теории
получили внезапный, мощный энергетический импульс, разряд политической
событийности, спровоцировавший их дальнейшее бурное развитие.
Место Кристевой в постструктуралистской перспективе
Кристева, как и Делез, не создала ни достаточно долговре- менной
влиятельной версии постструктурализма, ни своей школы явных последователей
(за исключением феминист- ской критики), хотя ее роль в становлении
постструктурали- стской мысли, особенно на ее первоначальном этапе, была
довольно значительной. Она активно аккумулировала идеи Барта, Дерриды,
Лакана, Фуко, развивая их и превращая их в специфический для себя литера-
турно-философский комплекс, окрашенный в характерные для конца 60-х --
первой половины 70-х гг. тона повышенно экс- прессивной революционной
фразеологии и подчеркнуто эпати- рующей теоретической "сексуальности"
мысли. Вполне возмож- но, что в атмосфере духовной реакции на студенческие
волнения той эпохи консервативно настроенное американское литературо-
ведение постструктуралистской ориентации настороженно отне- слось к
"теоретическому анархизму" Кристевой, как впрочем и ко всем "телькелистам",
за исключением всегда стоявшего особ- няком Р. Барта, и не включило ее в
деконструктивистский ка- нон авторитетов. Поэтому влияние Кристевой на
становление деконструктивизма в его первоначальных "йельском" и "феноме-
нологическом" вариантах было минимальным.
Новый пик влияния Кристевой пришелся на пору формиро- вания
постмодернистской стадии эволюции постструктурализма, когда обнаружилось,
что она первой сформулировала и обосно- вала понятие "интертекстуальности",
а также когда образовалось достаточно мощное по своему интернациональному
размаху и воздействию движение феминистской критики, подготовившей
благоприятную почву для усвоения феминистских идей француз- ской
исследовательницы. В частности, ее концепция "женского письма" стала
предметом дебатов не только в кругах представи- тельниц феминистской
критики, но и многих видных теоретиков постструктурализма в целом.
Фактически лишь в начале 80-х гг. американские деконструктивисты стали
отдавать должное Кристевой как ученому, которая стояла у истоков
постструкту- рализма и с присущим ей радикализмом критиковала постулаты
структурализма, давала первые формулировки интертекстуально- сти,
децентрации субъекта, аструктурности литературного текста,
ставшие впоследствии ключевыми понятиями постструктурализма.
Что привлекает особое внимание к Кристевой -- это ин- тенсивность, можно
даже сказать, страстность, с какой она переживает теоретические проблемы,
которые в ее изложении вдруг оказываются глубоко внутренними, средством и
стезей ее собственного становления* Яркие примеры тому можно найти и в ее
статье "Полилог" (271), да и во всей вводной части ее книги "Чуждые самим
себе" (1988) (265). В общей перспекти- ве развития постструктурализма
можно, разумеется, много ска- зать о том, как с нарастанием
постструктуралистских тенденций изменялся и стиль Кристевой, в котором на
смену безличност- ной, "научно-объективированной" манере повествования,
типич- ной для структурализма с его претензией на "монопольное" владение
"истиной" в виде постулируемых им же самим "неявных структур", пришла
эмфатичность "постмодернистской чувствительности" -- осознание (и как
следствие -- стилевое акцентирование) неизбежности личностного аспекта
любой кри- тической рефлексии, который в конечном счете оказывается
единственно надежным и верифицируемым критерием аутентич- ности авторского
суждения в том безопорном мире постструкту- ралистской теории, где
безраздельно властвуют стихии относи- тельности.
РОЛАН БАРТ: ОТ "ТЕКСТОВОЮ АНАЛИЗА" К "НАСЛАЖДЕНИЮ ОТ ТЕКСТА"
Самым ярким и влиятельным в сфере критики представите- лем французского
литературоведческого постструктурализма является Ролан Барт (1915-1980).
Блестящий литературный эссеист, теоретик и критик, проделавший -- или,
скорее, пре- терпевший вместе с общей эволюцией литературно-теоретической
мысли Франции с середины 50-х по 70-е гг. -- довольно бур- ный и извилистый
путь, он к началу 70-х годов пришел к пост- структурализму.
Именно эта пора "позднего Барта" и анализируется в дан- ном разделе, хотя,
разумеется, было бы непростительным за- блуждением сводить значение всего
его творчества лишь к это- му времени: всякий, кто читал его первую книгу
"Мифологии" (1953) (83) и имеет теперь возможность это сделать в русском
переводе (10, с. 46-145), способен сам на себе ощутить обаяние его личности
и представить себе то впечатление, которое произ- водили его работы уже в
то время. Но даже если оставаться в пределах интересующего нас этапа
эволюции критика, то необ- ходимо отметить, что многие его исследователи
(В. Лейч, М. Мориарти, Дж. Каллер, М. Вайзман и др.) склонны выделять
различные фазы в "позднем Барте" уже постструктуралистского периода. Во
всяком случае, учитывая протеевскую изменчивость, мобильность его взглядов,
этому вряд ли стоит удивляться. Важно прежде всего отметить, что на рубеже
70-х гг. Барт создал одну из первых деконструктивных теорий анализа худо-
жественного произведения и продолжал практиковать приблизи- тельно по 1973
г. то, что он называл "текстовым анализом". К этому периоду относятся такие
его работы, как "С/3" (1970),
"С чего начинать?" (1970), "От произведения к тексту" (1971), "Текстовый
анализ одной новеллы Эдгара По" (1973) (89, 10).
Однако уже в том же 1973 г. был опубликован его сбор- ник "эссеистических
анализов" (право, затрудняюсь назвать это иначе) "Удовольствие от текста"
(84), за которым последовал еще целый ряд работ, написанных в том же духе:
"Ролан Барт о Ролане Барте
| |  скачать работу |
Формализм как школа |
