Формализм как школа
СПОЗИТИВ"
Литературоведческой над- стройкой над "биопсихо- логической" хорой и
явились концепции означивания, гено- текста, семиотического диспо- зитива и
фено-текста, причем все эти понятия, кроме, пожалуй, семиотического
диспозитива и фено-текста, в процессе доказательств в весьма объемном опусе
Кристевой нередко "заползали" друг на друга, затуманивая общую
теоретическую перспективу.
Чтобы не быть голословным, обратимся к самой Кристевой, заранее принося
извинения за длинные цитаты.
"То, что мы смогли назвать гено-текстом, охватывает все семиотические
процессы (импульсы, их рас- и сосредоточен- ность), те разрывы, которые они
образуют в теле и в экологи- ческой и социальной системе, окружающей
организм (пред- метную среду, до-эдиповские отношения с родителями), но
также и возникновение символического (становления объекта и субъекта,
образование ядер смысла, относящееся уже к пробле- ме категориальности:
семантическим и категориальным полям). Следовательно, чтобы выявить в
тексте его гено-текст, необхо- димо проследить в нем импульсационные
переносы энергии, оставляющие следы в фонематическом диспозитиве (скопление
и повтор фонем, рифмы и т. д.) и мелодическом (интонация, ритм и т. д.), а
также порядок рассредоточения семантических и категориальных полей, как они
проявляются в синтаксических и логических особенностях или в экономии
мимесиса (фантазм, пробелы в обозначении, рассказ и т. д.)...
Таким образом, гено-текст выступает как основа, находя- щаяся на
предъязыковом уровне; поверх него расположено то, что мы называем фено
-текстом,., Фено-текст -- это структу- ра (способная к порождению в смысле
генеративной граммати- ки), подчиняющаяся правилам коммуникации, она
предполагает субъекта акта высказывания и адресат. Гено-текст -- это про-
цесс, протекающий сквозь зоны относительных и временных ограничений; он
состоит в прохождении, не блокированном двумя полюсами однозначной
информации между двумя целост- ными субъектами" (273, с. 83-84).
Соответственно определялся и механизм, "связывавший" гено- и фено-тексты:
"Мы назовем эту новую транслингвистиче- скую организацию, выявляемую в
модификациях фено-текста, семиотическим диспозитивом. Как свидетель гено-
текста, как признак его настойчивого напоминания о себе в фено- тексте,
семиотический диспозитив является единственным до- казательством того
пульсационного отказа, который вызывает порождение текста" (273, с. 207).
И само "означивание", имея общее значение текстопорож- дения как связи
"означающих", рассматривалось то как поверх- ностный уровень организации
текста, то как проявление глубин- ных "телесных", психосоматических
процессов, порожденных пульсацией либидо, явно сближаясь с понятием "хоры":
"То, что мы называем "означиванием" , как раз и есть это безграничное и
никогда не замкнутое порождение, это безоста- новочное функционирование
импульсов к, в и через язык, к, в, и через обмен коммуникации и его
протагонистов: субъекта и его институтов. Этот гетерогенный процесс, не
будучи ни анар- хически разорванным фоном, ни шизофренической блокадой,
является практикой структурации и деструктурации, подходом к субъективному
и социальному пределу, и лишь только при этом условии он является
наслаждением и революцией" (273, с. 15).
Кристева стремится биологизировать сам процесс "означивания", "укоренить"
его истоки и смыслы в самом теле, само существование которого (как и
происходящие в нем про- цессы) мыслятся по аналогии с текстом (параллели с
поздним Бартом, отождествившим "текст" с "эротическим телом", более чем
наглядны).
В принципе подобный ход аргументации вполне естествен, если принять на веру
его исходные посылки. Еще структурали- сты уравнивали сознание (мышление) с
языком, а поскольку конечным продуктом организации любого языкового
высказыва- ния является текст, то и сознание (и, соответственно, личность,
сам человек) стало мыслиться как текст. Другим исходным постулатом было
выработанное еще теоретиками франкфуртской школы положение о всесилии
господствующей, доминантной идеологии, заставляющей любого отдельного
индивида мыслить угодными, полезными для нее стереотипами. Последнее положе-
ние сразу вступало в острейшее противоречие с мироощущением людей, на дух
эту идеологию не переносивших и всем своим поведением, мышлением и образом
жизни выражавшим дух нонконформизма и конфронтации, который в
терминологическом определении Кристевой получал название "отказа",
"негативности" и т. п.
Литература как "позитивное насилие"
Поскольку все формы рационального мышления были от- даны на откуп
доминантной (буржуазной) идеологии, то един- ственной сферой противодей-
ствия оказывалась область иррационального, истоки ко- торой Делез, Кристева
и Барт искали в "эротическом теле", вернее, в господствую- щей в нем стихии
либидо.
Как писала Кристева, "если и есть "дискурс", который не слу- жит ни просто
складом лингвистической кинохроники или архи- вом структур, ни
свидетельством замкнутого в себе тела, а, напротив, является как раз
элементом самой практики, вклю- чающей в себя ансамбль бессознательных,
субъективных, соци- альных отношений, находящихся в состоянии борьбы,
присвое- ния, разрушения и созидания, -- короче, в состоянии позитив- ного
насилия, то это и есть "литература", или, выражаясь более специфически,
текст; сформулированное таким образом, это понятие... уже довольно далеко
уводит нас как от традицион- ного "дискурса", так и от "искусства". Это --
практика, кото- рую можно было бы сравнить с практикой политической рево-
люции: первая осуществляет для субъекта то, что вторая -- для общества.
Если правда, что история и политический опыт XX столетия доказывают
невозможность осуществить изменение одного без другого, -- но можно ли в
этом сомневаться после переворота Гегеля и фрейдовской революции? -- то
вопросы, которые мы себе задаем о литературной практике, обращены к
политическому горизонту, неотделимого от них, как бы ни ста- рались его
отвергнуть эстетизирующий эзотеризм или социоло- гический или
формалистический догматизм" (273, с. 14).
Я не знаю, можно ли назвать трагедией Кристевой эту по- стоянную
политизацию литературы и языка: в конечном счете, сам обращаемый к ней
упрек в недостаточном внимании к чисто литературоведческой проблематике
может быть расценен как свидетельство узости именно филологического подхода
к тем общечеловеческим темам, которые, собственно говоря, лишь одни волнуют
и занимают ее. Хотя как определить грань, отде- ляющую сферу "чистой" науки
(если такая вообще существует) от сферы реальной жизни с ее политическими,
экономическими, нравственными и бытовыми проблемами (если опять же допус-
тить, что наука способна нормально функционировать вне тео- ретического
осмысления -- сферы применения "чистой науки", что снова затягивает нас в
бесконечный водоворот)? Во всяком случае, одно несомненно -- чистым
литературоведением то, чем занималась и занимается Кристева, никак не
назовешь. Правда, то же самое можно сказать и о большинстве французских
пост- структуралистов. И все-таки даже по сравнению с Делезом Кристеву
всегда отличала повышенная политизированность соз- нания, помноженная к
тому же на несомненно политический, не говоря ни о чем другом, темперамент.
Поэтому и "внелитературность" целей, которые преследует Кристева, при
анализе художественной литературы, слишком очевидна, да и не отрицается ей
самой. Как всегда с Кристевой, при рассмотре- нии, казалось, самых
абстрактных проблем постоянно испытыва- ешь опасность из хрустально-
стерильного дистиллята теории рухнуть в мутный поток вод житейских.
Негативность в поэтическом языке Лотремона и Малларме
Если подытожить чисто литературоведческие итоги теоретической позиции
Кристевой времен "Революции поэтического языка", то пра- ктически из этого
можно сделать лишь один вывод: чем больше "прорыв" семио- тического ритма
"негативизирует" нормативную логическую организацию текста, навязывая ему
новое означивание, лишен- ное коммуникативных целей (т. е. задачи донесения
до послед- него звена коммуникативной цепи -- получателя -- сколь-либо
содержательной информации), тем более такой текст, с точки зрения
Кристевой, будет поэтическим, и тем более трудно ус- ваиваемым, если вообще
не бессмысленным, он будет для чита- теля.
Соответственно постулируется и новая практика "про- чтения" художественных
текстов, преимущественно модернист- ских: "Читать вместе с Лотреамоном,
Малларме, Джойсом и Кафкой -- значит отказаться от лексико-синтаксическо-
семантической операции по дешифровке и заново воссоздать траекторию их
производства7. Как это сделать? Мы прочиты- ваем означающее, ищем следы,
воспроизводим повествования, системы, их производные, но никогда -- то
опасное и неукро- тимое горнило, всего лишь свидетелем которого и являются
эти тексты" (273, с. 98).
Если воссоздать "горнило" в принципе нельзя, следова- тельно, реальна лишь
приблизительная его реконструкция как описание процесса "негативности",
что, разумеется, дает поисти- не безграничные возможности для произвольной
интерпретации.
Свидетельством революции поэтического языка в конце XIX в. для Кристевой
служит творчество Малларме и Лотреа- мона -- самых популярных и
общепризнанных классиков пост- структуралистской истории французской
литературы. Исследова- тельница считает, что именно они осуществили
кардинальный разрыв с предшествующей поэтической традицией, выявив кри- зис
языка, субъекта, символических и социальных структур. "Негативность" у
обоих поэтов определяется во фрейдистском __________________ 7 Т. е.
творчества; после работ Альтюссера и Машере т
| |  скачать работу |
Формализм как школа |
