Формализм как школа
четких правил. Позднее, когда на
всякие правила с увлечением стали подыскивать исключения, что и
превратилось в излюбленную __________________________ 18 Харари в данном
случае имеет в виду название одной из статей Кристевой в ее "Семиотике" --
"La productivite dite texte".
практику деконструктивистов, код стал рассматриваться как сомнительное с
теоретической точки зрения понятие и выбыл из употребления.
Барт впоследствии неоднократно возвращался к своей тех- нике текстового
анализа, но его уже захватили новые идеи. Можно сказать, что до какой то
степени он утратил вкус к "чужому" художественному произведению; личностное
со- или просто переживание по поводу литературы, или даже вне пря- мой
связи с ней, стало центром его рассуждений: он превратился в эссеиста
чистой воды, в пророка наслаждения от чтения, ко- торое в духе времени
получило "теоретически-эротическую" окраску. "Удовольствие от текста"
(1973) (84), "Ролан Барт о Ролане Барте" (1975) (85), "Фрагменты любовного
дискурса" (1977) (80) и стоящая несколько особняком "Камера-люцида:
Заметки о фотографии" (1980) (74), вместе взятые, создают облик Барта,
когда при всей эгоцентрической самопоглощенно- сти сугубо личностными
размышлениями о своем индивидуаль- ном восприятии, он тем не менее
сформулировал многие поня- тия, которые легли в основу концептуальных
представлений позднего постструктурализма.
Эротика текста
Здесь он развивает по- нятие об "эротическом тексту- альном теле" --
словесном конструкте, созданном по двойной аналогии: текста как тела и тела
как текста: "Имеет ли текст человеческие формы, является ли он фигурой,
анаграммой тела? Да, но нашего эроти- ческого тела" (84, с. 72). При этом
Барт открыто заявляет о своем недоверии к науке, упрекая ее в
бесстрастности, и пыта- ется избежать этого при помощи "эротического
отношения" к исследуемого тексту (80, с. 164), подчеркивая, что
"удовольствие от текста -- это тот момент, когда мое тело начинает
следовать своим собственным мыслям; ведь у моего тела отнюдь не те же самые
мысли, что и у меня" (цит. по переводу Г. Косикова, 10, с. 474).
Как мы уже видели, рассуждения об "эротическом теле" применительно к
проблемам литературы или текста были топо- сом -- общим местом во
французском литературоведческом постструктурализме. Во французской
теоретической мысли ми- фологема тела была и ранее весьма значимой:
достаточно вспомнить хотя бы Мерло-Понти, утверждавшего, что "очагом
смысла" и инструментом значений, которыми наделяется мир, является
человеческое тело (315). То, что Барт и Кристева постулируют в качестве
эротического тела, фактически пред- ставляет собой любопытную метаморфозу
"трансцендентального эго" в "трансцендентальное эротическое тело", которое
так же внелично, несмотря на все попытки Кристевой "укоренить" его в теле
матери или ребенка, как и картезианско-гуссерлианское трансцендентальное
эго.
Может быть, поэтому самым существенным вкладом Барта в развитие
постструктурализма и деконструктивизма стала не столько предложенная им
концепция текстового анализа, сколь- ко его последние работы. Именно в этих
работах была создана та тональность, та эмоционально-психологическая
установка на восприятие литературы, которая по своему духу является чисто
постструктуралистской и которая во многом способствовала особой
трансформации крити- ческого менталитета, поро- дившей деконструктивистскую
генерацию литературоведов.
"ТЕКСТ - УДОВОЛЬСТВИЕТЕКСТ - НАСЛАЖДЕНИЕ"
Именно благодаря этим работам постструктуралист- ская терминология обогати-
лась еще одной парой весьма популярных понятий: "текст- удовольствие /текст-
наслаж- дение". Хотя здесь я их графически представил в виде двух- членной
оппозиции, это не более чем условность, отдающая дань структуралистскому
способу презентации, ибо фактически они во многом перекрывают Друг друга,
вернее, неотделимы друг от друга как два вечных спутника читателя, в чем
Барт сам признается со столь типичной для него обескураживающей
откровенностью: "в любом случае тут всегда останется место для
неопределенности" (цит. по переводу Г. Косикова, 10, с. 464). Тем не менее,
в традиции французского литературоведческого постструктурализма между ними
довольно четко установилась грань, осмысляемая как противопоставление
lisible/illisible, т. е. противопоставление традиционной, классической и
авангардной, модернистской литератур (у Барта эта оппозиция чаще встреча-
лась в формуле lisible/scriptible), которому Барт придал эроти- ческие
обертоны, типичные для его позднем манеры: "Текст- удовольствие -- это
текст, приносящий удовлетворение, запол- няющий нас без остатка, вызывающий
эйфорию; он идет от культуры, не порывает с нею и связан с практикой
комфорта- бельного чтения. Текст-наслаждение -- это текст, вызывающий
чувство потерянности, дискомфорта (порой доходящее до тоск- ливости); он
расшатывает исторические, культурные, психологи- ческие устои читателя, его
привычные вкусы, ценности, воспоминания, вызывает кризис в его отношениях с
языком" (там же, с. 471).
В конечном счете речь идет о двух способах чтения: пер- вый из них напрямик
ведет "через кульминационные моменты интриги; этот способ учитывает лишь
протяженность текста и не обращает никакого внимания на функционирование
самого язы- ка" (там же, с. 469-470; в качестве примера приводится твор-
чество Жюля Верна); второй способ чтения "побуждает смако- вать каждое
слово, как бы льнуть, приникать к тексту; оно и вправду требует прилежания,
увлеченности... при таком чтении мы пленяемся уже не объемом (в логическом
смысле слова) текста, расслаивающегося на множество истин, а слоистостью
самого акта означивания" (там же, с. 470). Естественно, такое чтение
требует и особенного читателя: "чтобы читать современ- ных авторов, нужно
не глотать, не пожирать книги, а трепетно вкушать, нежно смаковать текст,
нужно вновь обрести досуг и привилегию читателей былых времен -- стать
аристократиче- скими читателями" (выделено автором -- И. И.) (там же).
Перед нами уже вполне деконструктивистская установка на "неразрешимость"
смысловой определенности текста и на свя- занную с этим принципиальную
"неразрешимость" выбора чита- теля перед открывшимися ему смысловыми
перспективами тек- ста, -- читателя, выступающего в роли не "потребителя, а
про- изводителя текста" (Барт, 89, с. 10): "Вот почему анахроничен
читатель, пытающийся враз удержать оба эти текста в поле своего зрения, а у
себя в руках -- и бразды удовольствия, и бразды наслаждения; ведь тем самым
он одновременно (и не без внутреннего противоречия) оказывается причастен и
к культуре с ее глубочайшим гедониз- мом (свободно проникающим в него под
маской "искусства жить", которому, в частности, учили старинные книги), и к
ее разрушению: он испытывает радость от устойчивости собствен- ного я (в
этом его удовольствие) и в то же время стремится к своей погибели (в этом
его наслаждение). Это дважды расколо- тый, дважды извращенный субъект" (10,
с. 471-472).
Барт далек от сознательной мистификации, но, хотел он того или нет,
конечный результат его манипуляций с понятием "текста" как своеобразного
энергетического источника, его сбив- чивых, метафорических описаний этого
феномена, его постоян- ных колебаний между эссенциалистским и
процессуальным по- ниманием текста -- неизбежная мистификация "текста",
лишен- ного четкой категориальной определенности. Как и во всем, да простят
мне поклонники Барта, он и здесь оказался гением того, что на современном
элитарном жаргоне называют маргинально- стью как единственно достойным
способом существования.
Роль Барта и Кристевой в создании методологии нового типа анализа
художественного произведения состояла в опосре- довании между философией
постструктурализма и его де- конструктивистской литерату- роведческой
практикой. Они стали наиболее влиятельными представителями первого ва-
рианта деконструктивистского анализа. Однако даже и у Барта он еще не носил
чисто литературоведческого характера: он, если можно так выразиться, был
предназначен не для выяснения конкретно литературно- эстетических задач,
его волновали вопросы более широкого мировоззренческого плана: о сущности и
природе человека, о роли языка, проблемы социально-политического характера.
Ра- зумеется, удельный вес философско-политической проблематики, как и
пристрастия к фундаментально теоретизированию у Барта и Кристевой мог
существенно меняться в различные периоды их деятельности, но их несомненная
общественная ангажирован- ность представляет собой резкий контраст с
нарочитой аполи- тичностью йельцев (правда, и этот факт в последнее время
берется под сомнение такими критиками, как Терри Иглтон и Э. Кернан; 169,
257).
Французская теория и американская практика
Почему же все-таки потребовалось вмешательство амери- канского де
конструктивизма, чтобы концепции французских постструктуралистов стали
литературной теорией? Несомненно, ближе всех к созданию чисто литературной
теории был Барт, но однако и он не дал тех образцов постструктуралистского
(деконструктивистского) анализа, которые послужили бы при- мером для
массового подражания. К тому же лишь значитель- ное упрощение философского
контекста и методологии самого анализа сделало бы его доступным для
освоения широкими слоями литературных критиков.
В конечном счете методика текстового анализа оказалась слишком громоздкой и
неудобной, в ней ощущался явный избы- ток структуралистской дробности и
мелочности, погруженной в море уже постструктуралистской расплывчатости и
неопределен- ности (например, подчеркнуто интуитивный характер сегмента-
ции на лексии, расплывчатость кодов).
Заметим в заключение: интересующий нас п
| |  скачать работу |
Формализм как школа |
