Логический метод Гегеля
ностью окончательно
примирить в рамках первой — очень простой — подтриады все возникающие в ней
противоречия. Понятие C1 (в нашем случае — становление), как принадлежащее
к третьей сфере, конечно, снимает противоположность своей триады (между
бытием и ничто), но при этом оно оказывается настолько призрачным, текучим,
что должно обязательно вылиться в какую-то утвердительность, где будет
подчеркнут уже только один из противополагающихся моментов. Ограничиваясь
одной из сторон явления, мы попадаем в сферу конечного, получаем второй
член триады (наличное бытие). «Становление... — это единство, которое
противопоставляется в себе самому себе. Наличное бытие, напротив, есть это
единство, или становление в этой форме единства; наличное бытие поэтому
односторонне и конечно»[57]. Различенное единство в первой подтриаде
недостижимо, оно мгновенно распадается во множественность — именно таков
смысл временного движения назад, перехода от казалось бы законченного и
полного становления к конечному, ограниченному наличному бытию.
Несколько проще движение в подтриаде B, так как там оно совпадает с
магистральным направлением от первой сферы к третьей. Появившаяся
множественность начинает (на этапе B2) умножать сама себя и достигает в
конце концов размеров дурной бесконечности; становится ясно, что вся эта
множественность должна быть преодолена через выявление в ней некоего
единства. Так возникает третий член второй подтриады, который одновременно
является и третьим членом внешней триады.
Мы видим, что, действительно, существуют вполне четкие основания для
перехода от результатов развития того или иного понятия к началу следующего
понятия. Рекурсивно воспроизводимая, рассмотренная нами схема служит
основой строения гегелевской «Логики». Она разворачивает троичное дерево
категорий в линейную последовательность и позволяет, таким образом,
говорить не только о триадичности (иерархичности), но и о развитии,
прогрессе в мире понятий.
4. Гегель и мистика
Ввысь устремил я взор и в каждой сфере лишь единое увидел.
Вниз посмотрел и в пене волн морских лишь единое увидел.
Взглядом проникнул в сердце я, то было море, бездонная космическая
сфера,
Наполненная мириадами снов, и в каждом сне я увидел единое.
Воздух, огонь, земля и вода — все в одно слилось,
Разбить не смея единство одного.[58]
Так начинается одна из самых пространных цитат в «Энциклопедии»,
которая принадлежит замечательному исламскому поэту и мистику Средневековья
— Джалаладдину Руми. (Очевидно, она взята из «Дивани Кабир» — сборника
лирико-мистических стихотворений поэта, до сих пор не переведенного на
русский язык[59].) Казалось бы, что может быть общего у сухого логика и
рационалиста, каким нам кажется Гегель, с основанным на экстазе,
чувственности, алогичности опытом мусульманских суфиев? Тем не менее сам
Гегель недвусмысленно указывает на типологическое сходство между своей
философией и средневековым мистицизмом. Для научного познания гегельянство,
оказывается, выступает в той же роли, в какой раньше мистика находилась по
отношению к религии; мистика противоречит не разуму, а лишь рассудку,
формально-логическому взгляду на мир:
Относительно спекулятивного мышления мы должны еще заметить, что под
этим выражением следует понимать то же самое, что раньше применительно в
основном к религиозному сознанию и его содержанию называлось мистическим...
Мы должны прежде всего заметить, что мистическое, несомненно, есть нечто
таинственное, но оно таинственно лишь для рассудка, и это просто потому,
что принципом рассудка является абстрактное тождество, а принципом
мистического (как синонима спекулятивного мышления) — конкретное единство
тех определений, которые рассудок признает истинными лишь в их раздельности
и противопоставленности... Все разумное мы, следовательно, должны вместе с
тем назвать мистическим.[60]
Слово «мистический» означает в буквальном переводе «таинственный».
Обычно оно и употребляется без разбора для обозначения всего связанного со
сверхъестественностью. Примерно так трактует мистику словарь религиозных
терминов, изданный в советское время (в большинстве случаев весьма точный):
«Мистика — вера в непосредственное сверхчувственное общение людей со
сверхъестественным»[61]. Тут же в качестве примеров упоминаются наряду с
прочим и оккультизм, и антропософия. Очевидно, все-таки оккультизм на
уровне расплодившихся «экстрасенсов» и «астрологов» — не то, что можно
назвать «синонимом спекулятивного мышления». Интересующая нас мистика —
нечто гораздо более конкретное. В ее основе лежит представление об
абсолютном единстве бога, мира и человека, которое может быть
непосредственно почувствовано в личном опыте. Целью адепта любого
мистического учения является достижение (тем или иным путем) экстаза,
особого состояния психики; в такие моменты человек способен воспринимать
себя нераздельно единым с богом. «Слава мне! Сколь я велик!», — восклицает
охваченный экстазом аль-Бистами, один из основателей радикального суфизма.
Современный отечественный исследователь рассматривает мистику как особый
средневековый способ познания мира, различая в исламской философии
рациональную, эстетическую и мистическую «парадигмы» (способы познания),
каждой из которых соответствует свое субъект-объектное отношение. «...В
процессе рационального познания отмечается и онтологическая, и
гносеологическая разделенность объекта и субъекта; в интуитивном созерцании
(в эстетической «парадигме») сохраняется только онтологическая их
разделенность... В процессе мистического познания полностью исчезает
субъект-объектная разделенность как в гносеологическом, так и в
онтологическом аспектах: познающий становится познаваемым, вернее, исчезают
и познающий, и познаваемое, остается универсальное Нечто, или Ничто, или
Все».[62]
Естественно, любая мистическая доктрина включает и другое положение,
непосредственно вытекающее из первого и одновременно противоположное ему, —
об абсолютном различии, абсолютной трансцендентности бога и мира. Мистика
вынуждена относиться к реальности диалектически. Благодаря своей
чрезвычайной общности диалектический подход может быть применен к изучению
самых разных явлений, от объектов материального мира до таких продуктов
общественного сознания, как понятия религии. «Диалектика соединима с любой
мифологией и с любым опытным постижением, — пишет Лосев. — Что вы хотите
мыслить — не важно, но как мыслить — об этом диалектика дает точнейшие
правила, и преступать их невозможно без нарушения самого принципа
мысли»[63]. Поскольку позднеантичное, а затем средневековое мышление было
направлено главным образом на сферу божественного, диалектические интуиции
существовали тогда в форме мистики. С самого момента своего зарождения
диалектическая философия оказалась тесно, неразрывно связана с мистической
практикой; они развивались как единый комплекс идей, и только в новейшее
время (главным образом благодаря Гегелю) диалектика получает
самостоятельность, становится логикой, «соединимой с любым опытным
постижением».
Античная диалектика нашла свое наиболее полное выражение в системе
неоплатонизма, которая стала последним и предельным синтезом для всей
древней философии. Неоплатоники разработали логический метод, поразительно
похожий (по крайней мере, внешне) на метод Гегеля. Мир выступает у Плотина
как триада «Единое — Дух — Душа». Здесь Единое — чистая апофатика,
содержащая все возможные определения, объемлющая все сущее. Основной
характеристикой этого начала, поскольку оно вообще может быть
охарактеризовано, является абсолютная простота, слитность, единство. Второй
компонент неоплатонической триады, Дух, — область мышления, мир, в котором
обитают эйдосы, понятия. «Дух, таким образом, есть бытие не простое и
единое, но множественное... Он... сам есть ноумен, но такой, который мыслит
и, значит, представляет собой двойство»[64]. Множественность Духа связана с
наличием в процессе мышления (понимаемого здесь как интеллектуальное
созерцание) двух сторон, субъекта и объекта; благодаря этому второе начало,
мысля себя, выступает одновременно как субъект и как объект, разделяется в
единстве. Слово «Дух» в современных переводах на русский язык
соответствует греческому ((((; раньше этот термин переводился как Ум,
Логос, на Западе — как Интеллигенция[65]. Тут уместно вспомнить о
гегелевском рассудке, неотъемлемой принадлежности второй сферы логического.
Интересно, что в словаре можно найти и другой перевод древнегреческого
«Нус» — «смысл или значение слова»[66], а это уже впрямую отсылает к
понятию сущности. Третья плотиновская сфера, мировая Душа, представляет
собой максимально точное в идеальном отображение космоса, она — идея мира,
можно сказать, абсолютная идея. Отношения Души и материальной вселенной
аналогичны отношениям человеческих души и тела. Характерные свойства
третьего
| |  скачать работу |
Логический метод Гегеля |
