Представление субъекта в новоевропейском классическом дискурсе
от того, как эта
предвосхищенность сформулирована: как «истины рефлексии» эмпиризма или
как «врожденные идеи» рационализма. Суть в том, что это потенциально
существующие посредники между индивидуальным сознанием и данностью
мира, точки пересечения, где эта данность превращается в предметность:
«Речь идет о вмешательстве в индивидуальный познавательный опыт такой
силы, которая выходит за рамки этой единичной деятельности и в то же
время не тождественна воздействию на него материального, предметного
мира» [35, 159]. Иначе говоря, существует область непространственной
нематериальной реальности, воздействующей на нас, тем не менее
объективным образом: «Между познающим человеком, ученым и познаваемыми
им предметами как бы вклинилась межсубъективная, общезначимая духовная
«реальность» [35, 135]. Эту реальность, собственно, и наполняют
идеализированные предметы, полученные, обнаруженные в ходе
экспериментальной деятельности, то есть образован «второй мир», в
качестве объективного сохраняющий «объективные» характеристики
«первого»: внешнюю наблюдаемость, пространственность, материальность,
но не через непосредственность восприятия, а через его (восприятия)
символическую интерпретацию. Предметы сопровождены интеллектуальным,
духовным (значит, внутренним) аспектом, который можно уяснить через
определение Н.В. Мотрошиловой «врожденных идей»: «Врожденная идея» –
это понятие – символ, обозначающее некий еще неизвестный «мудрый»
механизм человеческого познания, особый род, особую форму
познавательной деятельности, ее скрытую, но постоянно актуализирующуюся
потенцию; это деятельная, свободная духовная форма, чудесным,
неизвестным способом синтезирующая в данном познавательном опыте «мое»
и «не мое», «человеческое» и «божественное» [35, 167]. Тем самым уже
сам человек оказывается на границе двух миров: индивидуализирующего,
хаотического мира сил и обобщающего мира предметов, где идеальное
восприятие вторых должно быть столь же объективным как материальное
восприятие первых: «Возможность объективации предполагает, что события
в мире, наблюдаемые субъектом происходят в мире как бы дважды – один
раз стихийно и спонтанно, наблюдаясь в своих воздействиях на
человеческое или какое-либо иное чувствующее и сознающее устройство, а
затем повторяясь в качестве сознательно контролируемых, воспроизводимых
и конструктивных» [28, 9]. Естественно, что возможны адаптации и
ориентации человека во «втором» мире и выше и предпочтительнее, но это
не реальный мир, хотя ему определенным фокусом приданы все эти
характеристики реальности: пространственность и объективность. Фокус в
том, что приняв за точку отсчета познания непосредственную
наблюдаемость, сознание обнаруживает эту непосредственность не во
внешнем пространстве, а внутри себя: «Это внешнее наблюдение, которое
способно раскрывать объективным образом сущность предмета, его
строение, его законы, по определению рефлексивно, то есть оно далее
задается классическим правилом – декартовским правилом «когито». Термин
или понятие «когито», правило «когито» среди всей совокупности явлений
выделяет одну категорию явлений, которые характеризуются или обладают
свойством непосредственной достоверности, такой, что явление понятно
само через себя и не нуждается для своего понимания ни в каких
дополнительных предположениях; мы можем его понимать само через него
самого. И самое главное – оно не имеет референта вне себя
(самореферентно). Таковым и является феномен сознания» [28, 7]. Таким
образом сознание как бы замкнулось в себе породив мир собственных
восприятий, по аналогии с миром восприятий внешних, но в принципе от
него независимых: «Когитальное сознание есть ухватывание сознанием в
любом осознаваемом содержании самого факта, что «я его сознаю», чем и
исчерпывается это содержание как сознательное явление. Скажем,
содержание осознаваемой физической боли есть сознание этой боли; и
сознание этой боли – в своем тождестве знанию происшествия события – не
зависит от того, что мы могли бы доказать, что в действительности
причины этой боли не существует, что нам она только кажется. Это не
имеет значения, - кажется ли это или не кажется, - потому что
содержание сознаваемого явления как феномена осознавания полностью
задано сознанием» [28, 7]. Сознание, в этом смысле оказывается
независимым, но его построения могут быть иллюзорными, точнее оно
строит именно иллюзорности, видимости: «Мышление обладает таинственным
преимуществом (по отношению к предметам существующим в себе – Н.Н.),
его существование, то чем оно стремится быть, сводится к тому, что мне
кажется, к существованию для меня. И поскольку я пока что состою лишь
из своих мыслей, скажем, что мышление – то единственное, в чем его
собственная сущность, то, что оно представляет собой реально, состоит
лишь в том, чем оно является для себя. Оно то, чем кажется, и ничего
больше; кажется же оно тем, что есть. Оно исчерпывает свою сущность в
собственной видимости» [38, 128]. Сознание фиксирует видимости, но
переживает их именно как реальности, в том смысле, что наполняет их
особой энергией, стабилизирующей их кажимость, создающей пространство
их порождения и фиксации. Сознание оказывается заинтересованным
«присутствием при …», способом постоянной актуализации исследуемого
объекта или поддержанием его в состоянии постоянной актуализации,
непрерывного обновления. Мамардашвили называет это «держанием»
предмета, концентрацией картезианского усилия «когито», что позволяет
рассмотреть энергетически субъект-объектную связь, увидеть не столько
сами объекты (их исследование при всей важности оказывается генетически
вторичным), но пространство между ними и ученым, каковое есть
пространство видимостей, существующих как реальности, то есть
пространство представления, того самого «второго мира», созданного
человеческим сознанием. Граница между мирами проходит по границе самого
человека, здесь точка парадокса человеческой субъективности; человек-
субъект, опираясь на внешнее наблюдение, наблюдает пространство внутри
себя. Только это и позволяет проявляться его властным потенциям,
обнаруживая тем не менее его глобальное бессилие (перед внешним миром)
и зависимость. Этот парадокс, на границе человеческого, фиксируется
неким экраном, «задней стенкой», где «во внутренних» пределах
разворачивается глосеологическое представление Нового времени, а на
самом экране происходит представление бытия (в том смысле, что, как
всякая граница, эта принадлежит обоим мирам, которые в хайдеггеровских
терминах можно назвать миром бытия и миром представления; мы же
созерцаем экран «изнутри», со стороны представления).
Человек, самим фактом своего существования погружен в бытие,
однако процесс его субъектного существования разворачивается в рамках
представления. Необходимо обнаружить тот предел, от которого человек
отталкивается (и благодаря которому может сохранить свою целостность),
а именно место превращения бытия в представление, где представление уже
не «только представление», где мир расчитанного и понятого просвечивает
своей невнушаемой изнанкой, иначе – место изначального основания
последовательности представления, которое не может быть выражено в
терминах логической последовательности: «Коренной парадокс логического
Начала: если оно само должно быть обосновано, то начинается
развинчивание в дурную бесконечность и никакое бытие не может быть
начато, просто – не может быть; если это начало обосновано
«следствиями» и выводами, на нем самом основанными, то возникает
порочный логический круг» [47, 5]. Данный парадокс является еще одной
иллюстрацией основной парадоксальной ситуации Нового времени:
несводимости локального человеческого существования к полноте бытия,
которая каким-то образом разрешается через уже не научное, а через
базово-философское исследование, каковое и занято фиксацией начала.
Человек существует на пересечении двух планов – понятного и
непонятного, которые на языке Нового времени можно назвать планами
познания и бытия. Если в научном (понятном) представлении они не
сводимы друг к другу, то философия наоборот демонстрирует возможности и
варианты этой сводимости, через включение в себя непонятного,
фиксируемого определенной «темнотой» в философском тексте, как раз там,
где он должен свести бытие к представлению, задать способ объединения
бытия и мышления, или того факта, что их объединить невозможно. Эта
«темнота» демо
| |  скачать работу |
Представление субъекта в новоевропейском классическом дискурсе |
