Творчество Солженицына
o;кто от него уклоняется» . Прежде
всего, это кинорежиссер Цезарь Маркович.
Вот уж устроился так устроился: у всех шапки заношенные, старые, а у
него меховая новая шапка, присланная с воли («Кому-то Цезарь подмазал, и
разрешили ему носить чистую новую городскую шапку. А с других даже
обтрепанные фронтовые посдирали и дали лагерные, свинячьего меха»); все на
морозе работают, а Цезарь в тепле в конторе сидит. Шухов не осуждает
Цезаря: каждый хочет выжить. Но вот то, что Цезарь как само собой
разумеющееся принимает услуги Ивана Денисовича, его не украшает.
Принес ему Шухов обед в контору, «откашлялся стесняясь прервать
образованный разговор. Ну и тоже стоять ему тут было ни к чему. Цезарь
оборотился, руку протянул за кашей, на Шухова и не посмотрел, будто каша
сама приехала по воздуху».
Образованные разговоры» — вот одна из отличительных черт жизни Цезаря.
Он образованный человек, интеллектуал. Кино, которым занимается Цезарь,—
игра, то есть выдуманная, ненастоящая жизнь (тем более с точки зрения
зэка). Игрой ума, попыткой отстраниться от лагерной жизни занят и сам
Цезарь. Даже в том, как он курит, «чтобы возбудить в себе сильную мысль и
дать ей найти что-то», сквозит изящный эстетизм, далекий от грубой
реальности.
Примечателен разговор Цезаря с каторжанином Х-123. Жилистым стариком,
о фильме Эйзенштейна «Иван Грозный»: «объективность требует признать, что
Эйзенштейн гениален. «Иоанн Грозный» - разве это не гениально? Пляска
опричников с личиной! Сцена в соборе!» — говорит Цезарь. «Кривлянье! Так
много искусства, что уже и не искусство. Перец и мак вместо хлеба
насущного!» — отвечает старик.
Но Цезаря прежде всего интересует «не что, а как», его больше всего
занимает, как это сделано, его увлекает новый прием, неожиданный монтаж,
оригинальный стык кадров. Цель искусства при этом — дело второстепенное;
«гнуснейшая политическая идея — оправдание единоличной тирании» (так
характеризует фильм Х-123) оказывается вовсе не такой важной для Цезаря. Он
пропускает мимо ушей и реплику своего оппонента по поводу этой «идеи»:
«Глумление над памятью трех поколений русской интеллигенции». Пытаясь
оправдать Эйзенштейна, а скорее всего себя, Цезарь говорит, что только
такую трактовку пропустили бы. «Ах, пропустили бы? — взрывается старик.—
Так не говорите, что гений! Скажите, что подхалим, заказ собачий выполнял.
Гении не подгоняют трактовку под вкус тиранов!»
Вот и получается, что «игра ума», произведение, в котором слишком
«много искусства»,— безнравственно. С одной стороны, это искусство служит
«вкусу тиранов», оправдывая таким образом то, что и жилистый старик, и
Шухов, и сам Цезарь сидят в лагере; с другой—пресловутое «как» (посылаемое
стариком «к чертовой матери») не пробудит, по мысли автора, «добрых
чувств», а потому не только не нужно, но и вредно.
Для Шухова—безмолвного свидетеля диалога — все это «образованный
разговор». Но насчет «добрых чувств» Шухов хорошо понимает,— идет ли речь о
том, что бригадир «в доброй душе», или о том, как он сам «подработал» у
Цезаря. «Добрые чувства» — это реальные свойства живых людей, а
профессионализмы Цезаря — это, как, будет писать позднее сам Солженицын,—
«образованщина»
Цезарь и с кавторангом пытается говорить на свои излюбленные темы:
монтаж, крупный план, ракурс. Но и Буйновский «ловит» его на игре, на
нежелании соотнести выдуманное и реальное. Они обсуждают другой фильм того
же режиссера — «Броненосец "Потемкин"»; «Но морская жизнь там кукольная»,—
говорит кавторанг. Кино (сталинское, советское кино) и жизнь! Цезарь не
может не вызывать уважения влюбленностью в свое дело, увлеченностью своей
профессией; нельзя отделаться от мысли, что желание поговорить об
Эйзенштейне во многом связано с тем, что сидел Цезарь целый день в тепле,
трубочку покуривал, даже в столовую не ходил («не унижался ни здесь, ни в
лагере», замечает автор). Он живет вдалеке от реальной лагерной жизни.
Вот не спеша подошел Цезарь к своей бригаде, что у ворот собралась,
ждет, когда после работы в зону можно будет идти: «— Ну как, капитан, дела?
Гретому мерзлого не понять. Пустой вопрос — дела как? — Да как? —
поводит капитан плечами.— Наработался вот, еле спину распрямил». Цезарь в
бригаде «одного кавторанга и придерживается, больше ему не с кем душу
отвесть». Да вот Бундовский смотрит на сцены из «Броненосца...» совсем
другими глазами: «... черви по мясу прямо как дождевые ползают. Неужели уж
такие были? Думаю, это б мясо к нам в лагерь сейчас привезли вместо нашей
рыбки говенной, да не моя, не скребя, в котел бы ухнули, так мы бы...»
Реальность остается скрытой от Цезаря. Он расходует свой
интеллектуальный потенциал очень избирательно. Его, как и Шухова, вроде бы
не занимают «неудобные» вопросы. Но если Шухов всем своим существом и не
предназначен не только для решения, но и для постановки подобных проблем,
то Цезарь, видимо, сознательно уходит от них. То, что оправданно для
Шухова, оборачивается для кинорежиссера если не прямо виной, то бедой.
Шухов иной раз даже жалеет Цезаря: «Небось, много он об себе думает,
Цезарь, а не понимает в жизни ничуть».
По Солженицыну, в жизни понимает - больше других, сотоварищей, включая
не только Цезаря (невольного, а подчас и добровольного пособника
сталинского «цесаризма»), но и кавторанга, и бригадира, и Алешку-баптиста,—
всех действующих лиц повести,— сам Иван Денисович со своим немудрящим
мужицким умом, крестьянской сметкой, ясным практическим взглядом на мир.
Солженицын, конечно, отдает себе отчет в том, что от Шухова не нужно ждать
и требовать осмысления исторических событий, интеллектуальных обобщений на
уровне его собственного исследования Архипелага ГУЛАГ. У Ивана Денисовича
другая философия жизни, но это тоже философия, впитавшая и обобщившая
долгий лагерный опыт, тяжкий исторический опыт советской истории. В лице
тихого и терпеливого Ивана Денисовича Солженицын воссоздал почти
символический в своей обобщенности образ русского народа, способного
перенести невиданные страдания, лишения, издевательства коммунистического
режима, ярмо советской власти и блатной беспредел Архипелага и, несмотря ни
на что, — выжить в этом «десятом круге» ада. И сохранить при этом доброту к
людям, человечность, снисходительность к человеческим слабостям и
непримиримость к нравственным порокам.
Один день героя Солженицына, пробежавший перед взором потрясенного
читателя, разрастается до пределов целой человеческой жизни, до масштабов
народной судьбы, до символа целой эпохи в истории России. «Прошел день,
ничем не омраченный, почти счастливый.
Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот
пятьдесят три.
Из-за високосных годов — три дня лишних набавлялось...»
Солженицын уже тогда — если не знал, то предчувствовал: срок,
накрученный стране партией большевиков, подходит к концу. И ради
приближения этого часа стоило бороться, не считаясь ни с какими личными
жертвами.
А началось все с публикации «Одного дня...» Ивана Денисовича»... С
изложения простого мужицкого взгляда на ГУЛАГ. Может быть, если бы
Солженицын начал с печатания своего интеллигентского взгляда на лагерный
опыт (например, в духе его раннего романа «В круге первом»), ничего бы у
него не получилось. Правда о ГУЛАГе еще долго бы не увидела света на
родине; зарубежные публикации, вероятно, предшествовали бы отечественным
(если бы те оказались вообще возможными), а «Архипелаг ГУЛАГ», может, и
вообще бы не был написан: поток писем и доверительных рассказов, легших в
основу исследования Солженицына, начался именно после публикации «Одного
дня» в «Новом мире»... Вся история нашей страны, наверно, сложилась бы по-
другому, если бы в ноябрьской книжке журнала Твардовского за 1962 год не
появился бы «Иван Денисович»!
По этому поводу Солженицын позже писал в своих «очерках литературной
жизни» «Бодался теленок с дубом»: «Не скажу, что такой точный план, но
верная догадка-предчувствие у меня в том и была: к этому мужику Ивану
Денисовичу не могут остаться равнодушны верхний мужик Александр Твардовский
и верховой мужик Никита Хрущев. Так и сбылось: даже не поэзия и даже не
политика решили судьбу моего рассказа, а вот это его доконная мужицкая
суть, столько у нас осмеянная, потоптанная и охаянная с Великого Перелома,
да и поранее».
Глава 3 Владимирская страница Солженицына
2.1 «Не стоит село без праведника»
Наверное, четвертое августа 1956 года было самым обычным будничным
днем в жизни заведующего тогдашним Курловским районо. В текучке
скороспешных дел ему и в г
| |  скачать работу |
Творчество Солженицына |
