Творчество Солженицына
олову не могло прийти, что подписанный им приказ
№ 64 о назначении в Мезиновскую среднюю школу нового учителя математики
отныне прочно и навсегда войдет в историю русской и мировой литературы. Да
и как, собственно говоря, могла возникнуть такая мысль? Во внешности нового
учителя не было ничего необычного -высокий, крепкого сложения молодой
мужчина с ясным открытым лицом русского интеллигента. Правда, за плечами
его были долгие годы тюрем и лагерей, но в пятьдесят шестом это никого не
удивляло. Странной могла показаться лишь его просьба подыскать школу где-
нибудь подальше от городов и железной дороги, ну да мало ли чудаков на
святой Руси. Имя-отчество самые обыкновенные — Александр Исаевич. И фамилия
никому не известная — Солженицын.
Теперь же, тридцать с лишним лет спустя, задним числом обретя
прозорливость и мудрость, в ином свете видим мы этот августовский день и
новым глубоким смыслом наполняется каждая деталь, связанная с пребыванием
на владимирской земле Александра Исасвича Солженицына.
...«Летом 1953 года из пыльной горячей пустыни я возвращался наугад —
просто в Россию» («Матренин двор»). Кто теперь не знает этих строк,
открывающих ставший уже классикой рассказ Солженицына «Матренин двор»,
удивительный сплав документа и высокой художественной прозы. В рукописи,
правда, указывался 1956 год, но, по совету Твардовского, Солженицын сменил
дату — цензура не пропустила бы в печать рассказ, связывающий тяжелую
изнурительную жизнь русской деревни со временем правления Хрущева. Это была
единственная уступка писателя власти.
В Рязанском облоно, куда обращался Александр Исаевич с просьбой о
месте сельского учителя, ему отказали, и только во Владимире, после беседы
с областным школьным руководством, затеплилась в душе измученного лагерным
адом бывшего политзэка надежда на работу и тихий уединенный уголок, когда,
наконец, можно будет «...ночами слушать, как ветви шуршат по крыше — когда
ниоткуда не слышно радио и все в мире молчит». Поиски этого отрадного
уголка затянулись, начало учебного года торопило с решением, и перст судьбы
ткнул в итоге на маленькую железнодорожную станцию с тоскливым
нетургеневским названием «Торфопродукт».
Здесь необходимо отметить одну очень важную деталь, которая поможет
будущим литературоведам и биографам Солженицына полнее понять сокровенную
идею рассказа «Матренин двор». В действительности на квартиру к Матрене
Васильевне Захаровой нового учителя отвел завхоз Мезиновской школы Семен
Михайлович Бурунов. В рассказе же это делает незнакомая женщина, с которой
герой встречается на маленьком станционном «базарце», и это, конечно же, не
случайно: исстрадавшийся герой ищет успокоения у крестьянской России-
матери, и привести его в деревню Тальново (в действительности — Мильцево)
может только женщина. Женская кротость и доброта, долготерпение, сила и
святость — глубочайшие, сокровенные основы самой русской духовности. Кстати
будет вспомнить и об особом почитании на Руси образа — Богородицы.
К счастью, о жизни Солженицына в недолгий мезиновский период мы можем
узнать не только по рассказу «Матренин двор». Александр Исаевич увлекался
фотографией, и некоторые его снимки, сохранившиеся в архиве первой жены
писателя, Натальи Алексеевны Решетовской, помогают точнее представить себе
реалии быта и убедиться, насколько точно, до мельчайших деталей, каждое
описание в рассказе.
Скрупулезнейшим образом воспроизведен писателем дом Матрены Васильевны
«...с четырьмя оконцами в ряд на холодную некрасную сторону, крытый щепою,
на два ската и с украшенным под теремок чердачным окошком. Дом не низкий —
восемнадцать венцов. (Желающие могут перечесть венцы и убедиться — их ровно
восемнадцать.) Однако изгнивала щепа, посерели от старости бревна сруба и
ворота, когда-то могучие, и проредилась их обвсршка».
И еще один уникальный снимок — уголок интерьера в доме. Тот самый
уголок, что отведен был новому постояльцу, «...я свою раскладушку развернул
у окна и, оттесня от света любимые Матренины фикусы, еще у одного окна
поставил стол». «„.Не преминул поставить себе разведку — так Матрена
называла розетку. Мой приемничек уже не был для меня бич, потому что я
своей рукой мог его выключить в любую минуту».
И даже то тусклое зеркало, «...в которое совсем нельзя смотреться...»,
вот оно, здесь, в простенке между окон...
Некоторые детали в рассказе, конечно, опущены. На приемнике стоит в
белом картонном паспарту портрет Льва Толстого. Для будущих литературоведов
деталь эта обретает особый смысл, ведь полгола жизни в доме Матрены
Васильевны были периодом интенсивного труда. Что писалось за этим столом?
Переносились на бумагу сочиненные еще в лагерях пьесы «Пир победителей»,
«Республика труда», «Декабристы»? Продолжалась работа над начатым еще в
юности романом «Люби революцию», радикально переделанным и впоследствии
разросшимся в цикл «Красное колесо»? А может быть, уже писались первые
главы романа «Шарашка» (ныне широко известном — «В круге первом»)? Бывшие
ученики Александра Исаевича до сих пор вспоминают увлекательные и очень
необычные уроки математики. Нередко занятия проводились не в классе, а где-
нибудь в лесу, в поле. Однажды приехавшая с проверкой инспектор облоно
Мария Федоровна Мануйлова застала весь седьмой класс во главе с учителем
Солженицыным на школьном дворе, где ученики по очереди шагали с закрытыми
глазами по снежной целине, выписывая замысловатые кривые,— так изучалась
тема о причинах кружения путников в лесу. Можно представить, как весело и
продуктивно проходили эти уроки. При изучении такой сухой темы, как
прямоугольные треугольники, Александр Исаевич мог увлечь ребят рассказом о
значении теоремы Пифагора в становлении земной цивилизации, о том, что
прямоугольный треугольник может стать важным символом при поиске общего
языка с разумными инопланетянами — и как же будоражили учеников эти
рассказы, как привлекали к новому учителю, к его предмету. Не случайно
четверо из семиклассников стали впоследствии учителями, причем трое из них
- математиками.
Это был прирожденный педагог-новатор. Завуч школы Борис Сергеевич
Пруцеров рассказал об огромной полуметровой тетради Солженицына, от корки
до корки исписанной различными задачами, -своеобразной рукописной
энциклопедии. Многие учителя района и области, приезжавшие на открытые
уроки Александра Исаевича, обращались к этой уникальной книге, никому не
было отказа. Что уж говорить об устных консультациях. В памяти коллег
Солженицын остался как необычайно доброжелательный, всесторонне и глубоко
образованный человек.
Но мало кто мог оценить истинный уровень его эрудиции. И сегодня еще
немногим известно, что Александр Исаевич был гордостью физико-
математического факультета Ростовского государственного университета.
Блестяще одаренный юноша одним из первых получил учрежденную в 1940 году
Сталинскую стипендию, и его портрет был вывешен в здании вуза. Перейдя на
четвертый курс, Солженицын параллельно поступил на заочное отделение МИФЛИ
(Московского института философии, литературы и истории) и успешно продолжал
учебу там до рокового двадцать второго июня 1941 года. Да, кроме того,
учился еще и на курсах английского языка. И уже серьезно писал.
Никто и никогда не видел Солженицына бездельничающим. Даже стоя на
остановке в ожидании трамвая, он перебирал карточки, повторяя иностранные
слова, историю. «Он и свидания мне назначал после десяти вечера,—
вспоминает с улыбкой Наталья Алексеевна.— Дело в том, что университетская
библиотека работала как раз до десяти!» Еще в 1939 году Александр Исаевич —
а тогда просто Саня
— писал ей из похода: «Самое драгоценное в нашей жизни — это время».
Обо всем этом мезиновские коллеги Солженицына знать не могли. Вне
школы он был необщителен и замкнут. После уроков, если не было
математического кружка, уходил домой, в Мильцево, и пообедав «картонным»
супом, так называла Матрена картофельную похлебку, спешил к столу, за
работу. В редкие минуты отдыха любил прогуляться с фотоаппаратом.
Много раз пытался Александр Исаевич заснять Матрену непринужденной,
улыбающейся, но ничего не получалось. «Увидев на себе холодный взгляд
объектива, Матрена принимала выражение или натянутое, или повышенно-
суровое. Раз только запечатлел я, как она улыбается чему-то, глядя в окошко
на улицу».
Фотография эта сохранилась. Глядя на нее, испытываешь какое-то
тревожное чувство узнавания. И вдруг с волнением понимаешь, что все на этом
снимке тебе давно уже знакомо! И эти нелепые пестрые обои — те самые, что
были когда-то наклеены на стенах избы в несколько слоев, а потом отстали от
бревен, образовав удобные и безопасные лазейки к великой радости мышей и
бессильному негодованию трехногой матрениной кошки. И старенький темный
клетчатый платок — тот самый. И само это простое, доброе, русское лицо,
знакомое, кажется, до последней черточки. Именно такой и могла быть Матрена
из рассказа, с неловкой, словно неумелой, улыбкой, мудрыми, спокойными
глазами, с какой
| |  скачать работу |
Творчество Солженицына |
