Проблема эмансипации в русской и европейской литературе 19 века
во взаимоотношениях Хитклифа и
Кэтрин нет места для нежности. Они беспощадно треплют друг другу нервы,
одержимые неистовым стремлением погубить один другого. Но когда Хитклиф
рядом, Кэтлин не может строить никаких иллюзий в отношении Линтонов. Кэтрин
и Хитклифа роднит теперь только презрение к ценностям Мызы Скворцов. Это
презрение к Линтону вызвано отнюдь не ревностью – оно имеет нравственную
основу. Когда Нелли сообщает Хитклифу, что Кэтрин сходит с ума, он
восклицает:
«Ты толкуешь, что она повредилась умом. Как ей бы не повредиться, черт
возьми, в ее страшном одиночестве?»[ci]
Эти слова Хитклиф произносит вскоре после того, как он совершил первый
из своих жестоких, чудовищных актов мщения – женился на Изабелле. Этот
поступок так отвратительно безнравствен, что, казалось бы. Просто
немыслимо, чтобы мы могли теперь всерьез принять нападки Хитклифа на Эдгара
Линтона, который в конце-то концов, если подходит к нему с общепринятыми
мерками добропорядочности, не причинил никому никакого вреда. И тем не
менее мы принимаем эти нападки всерьез, потому что сделать это нас
заставляет Эмилия Бронте.
Мы по-прежнему сочувствуем Хитклифу, даже после его женитьбы на
Изабелле, так как Эмилия Бронте убеждает нас в том, что нравственное
превосходство – за Хитклифом, что он отстаивает более высокие ценности, чем
Линтоны.
Казалось бы, слова Хитклифа о «страшном одиночестве» Кэтрин звучат
парадоксально: ведь, судя по всему, на Мызе Скворцов Кэтрин менее одинока,
окружена большей заботой и вниманием, чем в том случае, если бы она связала
свою судьбу с Хитклифом. В действительности Хитклиф с огромной
эмоциональной убежденностью, заражающей и нас, утверждает, что жизнь,
которую он предлагал Кэтрин, более естественна, более полноценна в
социальном отношении и более нравственна, чем жизнь в мирке Мызы Скворцов.
Многие из тех, кто подвергает образ Хитклифа критике, не понимают его
истинной сущности именно потому, что они не чувствуют нравственной силы,
звучащий в словах Хитклифа, причем, как правило, они не признают за
Хитклифом этой силы, ибо сами-то они, - сознают они это или нет, - одного
поля ягода с Линтоном.
Хинтклиф и Кэтрин отвергают общепризнанные нормы буржуазной морали –
кульминационной здесь является сцена смерит Кэтрин.
Казалось бы, вся обстановка действия толкает романистку на путь
решения этой сцены в традиционных мелодраматических канонах. Кэтрин при
смерти, и вот из мрака ночи является Хитклиф.
Предсмертные муки героини – месть за поруганную любовь. Кэтрин
«предала собственное сердце», прельстилась богатством и красотой Эдгара
Линтона, захотела стать «первой дамой в округе». Однако не в этом поступке
Кэтрин, как показывает писательница, заключается трагическое противоречие
человека и общества – Кэтрин никто не выдавал насильно за Линтона. Дело
здесь в другом: окружающее общество создало двойственность ее души, лишило
ее характер цельности и тем самым отняло у нее возможность быть счастливой.
Ее слова: «Если мы с Хитклифом поженимся, то будем нищими? А если я выйду
за Линтона, я получу возможность помочь Хитклифу возвыситься…» - и наивны и
в то же время в них звучит уже буржуазная расчетливость, способность идти
на компромиссы. Само ее чувство отравлено и искалечено: любовь в нем
сливается с ненавистью, радость краткого свидания омрачается горем разлуки,
жестокость обстоятельств делает жестокой и ее саму. Наиболее страшный
результат и предательства – одиночество. И Хитклиф, терзаясь своим
бессилием помочь ей, говорит: «О, я знаю, она среди вас, как в аду!.. Как
ей было не повредиться, черт возьми, в ее страшном одиночестве?»
Здесь перед автором открываются возможности: либо Кэтрин на смертном
одре отвергнет Хитклифа, священные узы брака останутся нерушимыми и порок
получит по заслугам; либо восторжествует истинная любовь.
Вряд ли Эмилии Бронте даже в голову приходило остановиться на одном из
этих возможных решений: и то и другое опрокинуло бы замысел ее романа. Тот
факт, что Эмилия Бронте не пошла ни по тому, ни по другому пути,
свидетельствует о ее нравственной силе и художественном мастерстве. Ведь
отвергнув возможные традиционные решения, подсказываемые обстановкой
эпизода, автор придает этой сцене поистине удивительную моральную силу.
Хитклиф, застающий Кэтрин при смерти, беспощаден к ней, нравственно
беспощаден; вместо слов утешения он с жестокой откровенностью высказывает
умирающей свою оценку ее поступков.
Отношения между Кэтрин и Хитклифом, отражающие стремление к большей
человечности и к большей нравственной глубине, чем способны вместить
моральные нормы мира линтонов и эрншо, должны пройти через испытание,
которому подвергает их здесь Хитклиф. Всякая полуправда, всякая попытка
обойти жгучие вопросы, о которых идет речь, или смягчить их остроту,
испортила бы все дело, была бы недостойна героев книги. Хитклиф знает, что
одно и только одно может дать душевный покой Кэтрин, которую уже никакими
силами нельзя спасти от смерти: полное и до конца честное осознание
сущности связывающих их уз, принятие как этих уз, так и всего, что стоит за
ними. Ни уговоры, ни сделка с совестью не дали бы надежды на душевное
успокоение. Любое такое проявление слабости было бы унизительно для
достоинства обоих, означало бы, что их жизнь прожита напрасно и что на
пороге смерти ничего нельзя изменить. Хитклиф и Кэтрин, которая не желает
быть похороненной среди Линтонов, под сводами церкви, и отвергает утешения
христианства, сознают, что их отношения важнее самой смерти.
Конец истории Кэтрин и Хитклифа скорее сказочный, фольклорный, чем
мистический. Обрекая свою героиню на загробные муки, Э. Бронте стремится
как можно сильнее наказать ее. В то же время скитания Кэтрин после смерти и
особенно появление духа Кэтрин у окна ее девичьей спальни символически
раскрывают мысль о невозможности человеческого счастья в буржуазном мире.
Поэтому вряд ли можно говорить о стремлении Э. Бронте придать роману
религиозно-мистический характер. «Грозовой перевал» изобилует выпадами не
только против церкви и священников, но и против самой религии. Длинная и
скучная проповедь (в сцене сна Локвуда) кончается всеобщей потасовкой в
церкви. Сами Кэтрин и Хитклиф, поглощенные любовью, мало беспокоятся о
христианском долге. Кэтрин обещает Хитклифу: «Пусть меня на двенадцать
футов зароют в землю и обрушает церковь на мою могилу, я не успокоюсь, пока
ты не будешь со мной!» Вместо раскаяния перед смертью Хитклиф требует:
«Никакому священнику приходить не надо, и никаких не надо надгробных речей:
говорю вам, я почти достиг моего неба. Небо других я ни во что не ставлю и
о нем не хлопочу». И писательница не осуждает своего героя. Божество
Хитклифа – его любовь: «Я и под ноги не могу взглянуть, чтоб не возникло
здесь на плитах пола ее лицо. Оно в каждом облаке, в каждом дереве – ночью
наполняет воздух, днем возникает в очертаниях предметов – всюду вокруг меня
ее образ!» В этих словах отголосок пантеизма Шелли. Писательница делает
попытку противопоставить официальной религии какую-то иную, новую, в
которой поклоняются не бесчувственному и глухому к людским страданиям богу,
а человеку, образ которого сливается с бессмертной природой.
Но Э. Бронте не останавливается на достигнутом. Перед нами предстает
новая история любви – Кэти и Гэртона. Если Кэтрин Эрншо, эта бунтующая,
мятежная душа, порывистая и трагически надломленная женщина, столь не
похожая на кротких и доброжелательных героинь стереотипного английского
романа и во многом схожая, скорее, со своим возлюбленным, трагедия и вина
которой в том, что она, по выражению Хитклифа, «предала свое собственное
сердце», искреннюю любовь к товарищу детства променяла на богатство и
положение в обществе, погибает, замученная угрызениями совести, то ее
ошибку искупает ее дочь. Эмилия Бронте безгранично верит в человека,
поэтому закономерна такая эволюция романа и неслучайно введение в сюжет
взаимоотношений Кэти и Гэртона.
Характеризуя Кэти и Гэртона, Э. Бронте постоянно подчеркивает, что это
здоровые, полные сил и энергии молодые люди. Кэти в детстве – красавица,
очень живая, с большим чувством фантазии, поэтическая натура, чуткая ко
всему прекрасному; ей знакомы и сильные чувства, но в отличие от ее матери
у нее более мягкий характер. Маленькая Кэти больше прислушивается к голосу
чувства, хотя и успела уже проникнуться кастовыми предрассудками своей
среды. Когда она с пренебрежением отворачивается от Гэртона, узнав, что он
батрак в доме Хитклифа, перед нами как бы вновь оживает ее надменная мать,
и кажется, что трагедии растоптанной юной любви суждено повториться. Но в
душе Кэти берет верх светлое гуманистическое начало. В том, что Кэти и
Гэртон не потеряли своего человеческого начала, излили, благодаря
отчужденности от своего круга, к которому они принадлежали по рождению,
выжить в отравленной атмосфере борьбы своекорыстных интересов, немалая
заслуга принадлежит ключнице Нелли Дин. Целиком вверенная попечению этой
простой женщины Кэти вырастает приветливой и чуткой к людям. Потеряв отца и
очутившись в полном одиночестве в доме Хитклифа среди равнодушных и
жестоких людей,
| |  скачать работу |
Проблема эмансипации в русской и европейской литературе 19 века |
