Формализм как школа
виднейшим лингвистом копенгагенской школы (так называемой глоссематики), и
означающий существенную зависимость между планом выражения и планом
содержания в языке.
[2] «Анна Каренина», ч. 4, гл. IV.
[3] Фонология — лингвистическая дисциплина, созданная русским языковедом Н.
С. Трубецким (Трубецкой Н. С. Основы фонологии. Прага, 1939; М., 1960).
Исходя из соссюровского разграничения языка и речи, Н. С. Трубецкой
различает фонетику — науку о звуках речи как материальном явлении,
изучаемом методами естественных наук, и фонологию — учение о звуке языка,
несущем определенную смыслоразличительную функцию в системе языка.
[4] см. примеч. 1 к данной работе. Глоссематика предприняла попытку
создания общей лингвистической теории, предельно абстрагированной от
материала конкретных языков и служащей «для описания и предсказания любого
возможного текста на любом языке» {Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка.—
В кн.: Новое в лингвистике, т. 1. М., 1960, с. 277). Лингвистическая теория
глоссематики перерастает в общую теорию знаковых систем.
[5] См. примеч. 2 к статье «Проблема речевых жанров». О «вербальных
реакциях» в понимании бихевиористов со ссылкой на статью Л. С. Выготского
«Сознание как проблема психологии поведения» :м. в кн.: Волошинов В. Н.
Фрейдизм. М. – Л., 1927, с. 31-32 (основной текст книги принадлежит М.
Бахтину).
[6] Природа сотворенная (латин.).
[7] Природа порожденная и творящая (латин.).
[8] Природа творящая и несотворенная (латин.). См. примеч. 15 к публикации
«Из записей 1970 – 1971 годов».
[9] «Да, как видишь, нежный муж, нежный, как на другой год женитьбы, сгорал
желанием увидеть тебя,— сказал он своим медлительным тонким голосом и тем
тоном, который он всегда почти употреблял с ней, тоном насмешки над тем,
кто бы в самом деле так говорил»(«Анна Каренина»,ч. 1, гл. XXX).
[10] Жуковский В. А. Две были и еще одна (1831). Третья быль — переложение
в стихах прозаического рассказа И. Гебеля «Kannit-verstan» о немецком
ремесленнике, который, будучи в Амстердаме ч не зная голландского языка, на
свои вопросы получал один и тот же ответ: «Каннитферштан» («Не могу вас
понять»), принимая его за имя собственное, породившее в его сознании
фантастический образ Каннитферштана.
[11] Диалог стилей в сознательно многостильном произведении Бахтин
исследовал на примере «Евгения Онегина» (см.: Бахтин М. Вопросы литературы
и эстетики, с. 410-417). В более поздних заметках автор стремится
отмежевать свое понимание многостильности «Евгения Онегина» от методологии
ее анализа в работах Ю. М. Лотмана (см. с.358 и 393 настоящего издания).
[12] Соответственно (латан.)
[13] Hirzel R. Der Dialog. Ein literaturhistorische Versuch. T. I–2.
Leipzig, 1895.
[14] Возможно, имеется в виду книга: Spitzer L. Romanische Liteaturstudien.
1936-1956. Tubingen, 1959.
[15] Разнообразные формы передачи чужой речи в конструкциях русского языка
— предвосхищенной, рассеянной, скрытой, овеществленной и замещенной прямой
речи, наконец, несобственно-прямой речи (которой посвящена отдельная
большая глава) — были детально описаны автором еще в 20-е гг. в книге
«Марксизм и философия языка» (с. 109–157).
[16] Из статьи Пушкина «Об обязанностях человека», сочинение Сильвио
Пеллико» (1836): «...разум неистощим в соображении понятий, как язык
неистощим в соединении слов. Все слова находятся в лексиконе; но книги,
поминутно появляющиеся, не суть повторение лексикона» (Пушкин А. С. Полн.
собр. соч. в 10-ти т., т. 7. М.– Л., 1964, с. 472).
[17] Манн Т. Доктор Фаустус, гл. XXV. – Собр. соч. в 10-ти т., т. 5. М.,
1960, с. 319–320. В беседе с Адрианом Леверкюном черт дает описание ада как
«глубокого, звуконепроницаемого, скрытого от божьего слуха погреба».
Комментируя его в своей «Истории «Доктора Фаустуса», Т. Манн сказал, что
оно «немыслимо, если не пережить в душе все ужасы гестаповского застенка»
(там же, т. 9, с. 274).
[18] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 29.
[19] До бесконечности (латин.).
|Постижение текста: к эволюции семиотических понятий Ю.М. Лотмана |
В данном сообщении мы намерены затронуть ряд вопросов, касающихся
одного часто упоминаемого, но традиционно далекого от концептуального
освещения феномена1. Имеется в виду проблема специфического положения
Тартуско-московской школы на карте науки, к настоящему моменту уже
неоднократно ставившаяся, а также вопрос о статусе понятийного аппарата Ю.
М. Лотмана в диахронном аспекте.
Некоторая амбивалентность, возникающая в связи со словосочетанием
«положение на карте» не случайна: с одной стороны, новизна структурно-
семиотического подхода превратила в свое время Тарту в исключительно
мифогенное и привлекательное в советских условиях место. С другой стороны,
особенность тартуского локуса заключается в его маргинальном положении
относительно двух активных культурообразующих ойкумен — России и Западного
мира, что, в свою очередь, предполагает известное отличие как от первой,
так и от второго. С этой точки зрения, тартуская научная парадигма
развивалась в условиях двойного провинциализма и не была отягощена
обязанностью всецело следовать идеологическим и социальным доминантам,
бытовавшим в пределах культурного ядра. Рассматривая Тарту как
семиотический объект, можно представить его как своего рода синтезирующий
резервуар, катализатор возникновения научной формации, частично
нуждающийся в наполнении этой формации за счет притока интеллектуальных сил
извне (поначалу в качестве «хозяев» выступали лишь Ю. М. Лотман, 3. Г.
Минц, Б. Ф. Егоров). Так создавался относительно замкнутый микрокосм,
тяготеющий, по мысли Б. М. Гаспарова, к интроспекции в силу своего отличия
от жесткой линии центра2 и в то же время открытый для разного рода
инноваций, как это подчеркивал, со своей стороны, Б. А. Успенский3. В Тарту
формируется гибкая идеология, выраженная в латентных формах и
расцениваемая не как декларирование каких-либо программных принципов
изнутри научного направления, а как результат органически присущего
Тартуско-московской школе единства, на которое она сама не претендовала.
Сформулированные post factum принципы этого объединения в общем виде были
следующие:
А. нонконформизм (дистанцирование от «плановых» тем официозной науки);
В. универсализм (стремление разработать всеохватывающий исследовательский
метод);
С. сциентизм (ср. девиз Ю. М. Лотмана «От ненауки — к науке»4);
D. руссоизм (имплицитное постулирование простоты и доверительности в
отношениях между участниками).
Несколько слов о так называемой идеологии. Тартуско-московский универсум
может показаться как бы аидеологическим пространством. Но, будучи
«семиотическим феноменом»5, школа в любом случае трактуется как универсум
знаковый, в котором отсутствие чего-либо не является пустым классом, а
представляет собой структурно значимый компонент, своеобразный минус-
прием. Идеология тартуской культурной элиты, базирующаяся на принципах
внутренней коллегиальности и внешнего эскапизма, а также на апологии
точности в формулируемых положениях, подразумевается самим фактом
существования школы. Обобщая сказанное, можно вспомнить важнейшие тезисы Р.
Барта, согласно которым любой представимый объект становится функционально
значимым благодаря идеологизации: «Миф придает этой реальности видимость
естественности»6, отчего реальность как бы демифологизируется средствами
самого мифа — последний скрывает себя.
Вкратце коснувшись проблемы локализации Тартуско-московского
объединения в интеллектуальном пространстве, мы переходим к вопросу о
семиотическом инструментарии школы, условно — о ее языке.
Известно представление о том, что язык моделирует мир: "разбирает" и
"собирает" его вновь, в предложении происходит пробное составление мира7.
Поскольку язык создает некий образ реальности со всеми присущими ей
признаками, мы можем заключить, что тот приблизительно выявляемый possible
world, который называется «языком Тартуско-московской школы», и
квалифицирует последнюю как структурное единство. Если из этого
максимально широкого понятия вычленить прослойку мета-языкового аппарата,
появляется возможность осуществить периодизацию в истории школы.
В пределах настоящей работы мы ограничимся интерпретацией метаязыка Ю.
М. Лотмана. Не будем подробно останавливаться на том, почему именно его
деятельность привлекает наибольшее внимание, достаточно указать, что
большинство теоретически обобщающих работ принадлежит перу «единственного
действительного "семиотического утописта"»8.
Приняв в качестве рабочего тезиса влияние языка на иследовательский
универсум, мы предполагаем последовательность этапов, характеризующихся
борьбой сознания с клиширующей системой. Этот процесс соотносим с
циклической сменой центра и периферии, когда составление грамматики
культуры блокирует ее дальнейшее ра
| |  скачать работу |
Формализм как школа |
