Формализм как школа
ь в
наблюдаемый предмет.
Это полностью касается целых высказываний и отношений между ними. Их нельзя
понять со стороны. Самое понимание входит как диалогический момент в
диалогическую систему и как-то меняет ее тотальный смысл. Понимающий
неизбежно становится третьим в диалоге (конечно, не в буквальном,
арифметическом смысле, ибо участников понимаемого диалога кроме третьего
может быть неограниченное количество), но диалогическая позиция этого
третьего — совершенно особая позиция. Всякое высказывание всегда имеет
адресата (разного характера, разных степеней близости, конкретности,
осознанности и т. п.), ответное понимание которого автор речевого
произведения ищет и предвосхищает. Это второй (опять же не в арифметическом
смысле). Но кроме этого адресата (второго) автор высказывания с большей или
меньшей осознанностью предполагает высшего нададресата (третьего),
абсолютно справедливое ответное понимание которого предполагается либо в
метафизической дали, либо в далеком историческом времени. (Лазеечный
адресат.) В разные эпохи и при разном миропонимании этот нададресат и его
идеально верное ответное понимание принимают разные конкретные
идеологические выражения (бог, абсолютная истина, суд беспристрастной
человеческой совести, народ, суд истории, наука и т. п.).
Автор никогда не может отдать всего себя и все свое речевое произведение на
полную и окончательную волю наличным или близким адресатам (ведь и
ближайшие потомки могут ошибаться) и всегда предполагает (с большей или
меньшей осознанностью) какую-то высшую инстанцию ответного понимания,
которая может отодвигаться в разных направлениях. Каждый диалог происходит
как бы на фоне ответного понимания незримо присутствующего третьего,
стоящего над всеми участниками диалога (партнерами). (См. понимание
фашистского застенка или ада у Т. Манна как абсолютной неуслышанности,как
абсолютного отсутствия третьего [17].)
Указанный третий вовсе не является чем-то мистическим или метафизическим
(хотя при определенном миропонимании и может получить подобное выражение) —
это конститутивный момент целого высказывания, который при более глубоком
анализе может быть в нем обнаружен. Это вытекает из природы слова, которое
всегда хочет быть услышанным, всегда ищет ответного понимания и не
останавливается на ближайшем понимании, а пробивается все дальше и дальше
(неограниченно).
Для слова (а следовательно, для человека) нет ничего страшнее
безответности. Даже заведомо ложное слово не бывает абсолютно ложным и
всегда предполагает инстанцию, которая поймет и оправдает, хотя бы в форме:
«всякий на моем месте солгал бы также». К. Маркс говорил, что только
высказанная в слове мысль становится действительной мыслью для другого и
только тем самым и для меня самого[18] . Но этот другой не только ближайший
другой (адресат-второй), в поисках ответного понимания слово идет все
дальше и дальше.
Услышанность как таковая является уже диалогическим отношением. Слово хочет
быть услышанным, понятым, отвеченным и снова отвечать на ответ, и так ad
infinitum [19]. Оно вступает в диалог, который не имеет смыслового конца
(но для того или иного участника может быть физически оборван). Это,
конечно, ни в коей мере не ослабляет чисто предметных, исследовательских
интенций слова, его сосредоточенности на своем предмете. Оба момента — две
стороны одного и того же, они неразрывно связаны. Разрыв между ними
происходит только в заведомо ложном слове, то есть в таком, которое хочет
обмануть (разрыв между предметной интенцией и интенцией к услышанности и
понятости).
Слово, которое боится третьего и ищет только временного признания
(ответного понимания ограниченной глубины) у ближайших адресатов.
Критерий глубины понимания как один из высших критериев в гуманитарном
познании. Слово, если оно только не заведомая ложь, бездонно. Набирать
глубину (а не высоту и ширь). Микромир слова.
Высказывание (речевое произведение) как неповторимое, исторически
единственное индивидуальное целое.
Это не исключает, конечно, композиционно-стилистической типологии речевых
произведений. Существуют речевые жанры (бытовые, риторические, научные,
литературные и т. п.). Речевые жанры — это типовые модели построения
речевого целого. Но эти жанровые модели принципиально отличаются от
лингвистических моделей предложений.
Единицы языка, изучаемые лингвистикой, принципиально воспроизводимы
неограниченное количество раз в неограниченном количестве высказываний (в
том числе воспроизводимы и модели предложений). Правда, частота
воспроизведения у разных единиц разная (наибольшая у фонем, наименьшая у
фраз). Только благодаря этой воспроизводимости они и могут быть единицами
языка и выполнять свою функцию. Как бы ни определялись отношения между
этими воспроизводимыми единицами (оппозиция, противопоставление, контраст,
дистрибуция и т. п.), эти отношения никогда не могут быть диалогическими,
что разрушило бы их лингвистические (языковые) функции.
Единицы речевого общения — целые высказывания — невоспроизводимы (хотя их и
можно цитировать) и связаны друг с другом диалогическими отношениями.
Источник: Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества / Сост. С.Г.Бочаров;
Текст подгот. Г.С.Бернштейн и Л.В.Дерюгина; Примеч. С.С.Аверинцева и
С.Г.Бочарова. — Изд.2-е. - М.: Искусство, 1986. — С.297-325, 421-423
(прим.).
Заметки 1959—1961 гг.; впервые опубликованы под заглавием «Проблема текста»
в «Вопросах литературы» (1976, № 10; публикация В. В. Кожинова).
«Проблема текста...» — характерные в особенности для поздней поры
творчества Бахтина лабораторные разработки к предполагавшимся большим
исследованиям, которые не были осуществлены. В этих и подобных материалах
особенно обнажена органическая внутренняя связность главных тем,
интересовавших автора на протяжении десятилетий и тяготевших к философско-
филологическому синтезу, который автор представлял как особую и новую
гуманитарную дисциплину, образующуюся «в пограничных сферах», на границах
лингвистики, философской антропологии и литературоведения. Очертания этого
целого, специфически бахтинского контекста тем и идей просматриваются
особенно открыто именно в этих лабораторных материалах. В то же время, по-
видимому, не случайно Бахтин не оставил систематического изложения своей
философско-филологической концепции; присущая ей своеобразная «внутренняя
незавершенность», о которой говорил сам автор как о свойстве своей мысли
(см. с. 380 настоящего издания), отвечает его пониманию предмета
исследования как открытого целого, не подлежащего внешней систематизации.
Наиболее общий предмет своих разработок автор определял как философские
основы и методологию гуманитарно-филологического мышления. «Текст» и
рассматривается в заметках как «первичная данность» всякой гуманитарной
мысли. Можно заметить в то же время двойственное отношение автора к
категории текста. Предмет его внимания — «текст как высказывание», но уже в
этих заметках свое понимание текста он отграничивает от понимания «текста»
в строго лингвистическом смысле, заявляя, что высказывание «только как
текст... реально не существует». В позднейших материалах более очевидно
критическое отношение к термину «текст» как не отвечающему «существу целого
высказывания», как не равного «произведению в его целом (или «эстетическому
объекту»)». В системе основополагающего в эстетике Бахтина разграничения
«эстетического объекта» и «материального произведения» понятие «текст»,
очевидно, соответствует этому последнему.
Одним из стимулов для настоящих заметок, несомненно, послужила книга В. В.
Виноградова «О языке художественной литературы» (М., 1959); реакции на
положения этой книги рассеяны в заметках (критика понятия «образ автора»,
выдвинутого в книге Виноградова, тезиса о приближении средств изображения к
предмету изображения как признаке реализма); замечание о привнесении
«контрабандным путем» в ходе лингвистического анализа литературного
произведения того, что «из чисто лингвистического анализа не вытекает»,
также относится к Виноградову и перекликается с критикой его
лингвистической поэтики в статье: Волошинов В.Н. О границах поэтики и
лингвистики.— В кн.: В борьбе за марксизм в литературной науке. Л., 1930,
с. 212—214.
Внелингвистический характер того понимания слова, на котором настаивал
Бахтин с первых и до последних своих работ, в настоящих заметках закреплен
в термине «металингвистика». Вскоре термин этот получит обоснование в новых
частях переработанной книги «Проблемы поэтики Достоевского» (с. 309—316). В
этой связи существен в настоящих заметках отказ признать высказывание как
речевое целое «единицей последнего, высшего уровня или яруса языковой
структуры (над синтаксисом)» и уподобление высказывания слову в том
укрупненном металингвистическом осмыслении, в котором категория слова была
использована уже в книге о Достоевском (1929).
[pic]
[1] Коммутация — термин структурной лингвистики, введенный Л. Ельмслевом,
| |  скачать работу |
Формализм как школа |
