Набоков
, нелюбовь к которому, а
заодно и к немецкой культуре Набоков декларировал всю жизнь. Тому были
веские причины.
В 1922 году в зале Берлинской филармонии был убит отец писателя, бывший
видным деятелем кадетской партии. Владимир Дмитриевич заслонил собою
выступавшего там с докладом лидера партии Милюкова, которому
предназначалась пуля террористов. Мать писателя — Елена Ивановна,
урожденная Рукавишникова, после этого горестного события переселилась в
Прагу, где жила бедно и уединенно.
В полунищете, перебиваясь уроками и переводами, жил и начинающий
литератор, по выражению А. Т. Твардовского,— «отрасль знатнейшей и
богатейшей в России семьи Набоковых».
Действительно, В. Набоков оставил в России несметные наследственные
богатства. Впрочем, об этом он не жалел, ясно понимая, как немногие
изгнанники, что с прошлым покончено навсегда.
В автобиографической книге «Другие берега» Набоков высказался на этот
счет со всей определенностью: «Мое давнишнее расхождение с советской
диктатурой никак не связано с имущественными вопросами. Презираю россиянина-
зубра, ненавидящего коммунистов, потому что они, мол, украли у него
деньжата и десятины. Моя тоска по родине лишь своеобразная гипертрофия
тоски по утраченному детству».
В мемуарах с толстовской трогательностью и прустовской дотошностью
ведутся поиски утраченного детства и отрочества. Стоит обратить внимание на
особенность психологии автора, которая определяется желанием невозможного,
что им самим прекрасно осознается. Мотивом поведения всех его героев станет
то же самое: неосуществимая мечта, таящаяся где-то в недрах сознания как
драгоценное воспоминание.
Творческая память Набокова стремится к независимости от современности,
она существует сама по себе. Не случайно его любимейшая богиня—Мнемозина, в
греческой мифологии символ памяти и матерь девяти муз. Муза Набокова —
верная дочь Мнемозины, все созданное им продиктовано ею, она — живая память
его и усердная вдохновительница. В романе «Дар» двойник писателя Годунов-
Чердынцев, восхваляя поэтической риторикой свою возлюбленную музу Зину
Мерц, назовет ее никак иначе, а Полумнемозиной!
Если попытаться представить внешний облик будущего знаменитого писателя в
отрочестве, то надо, наверное, повнимательнее вглядеться в картину К.
Петрова-Водкина «Купание красного коня». Иконописный лик мальчика и впрямь
напоминает набоковскне фотографии тех далеких пет.
Если попытаться проникнуть во внутренний мир Набокова-подростка, то есть
хорошая подсказка в словах его однокашника по Тенишевскому училищу писателя
Олега Волкова, человека совершенно иной судьбы — страшной и жестокой.
Вот что он рассказал не так давно в пространном интервью.
«Набоков на год старше меня. Он отстал по учению и попал в один класс со
мной. Нам было тогда по 15—16 лет. Мы сидели не за одной партой, но учились
в одном классе и вместе играли во дворе в футбол...
Набоков сразу обратил на себя внимание, когда попал в наш класс, потому
что он был талантлив во всем. И в теннис нас всех обыгрывал, и в шахматы.
За что бы он ни брался, поражал всех своей талантливостью, ну а написать
какие-либо стихи или эпиграммы, тут он тоже, конечно, первенствовал. Ну, а
дружбы с ним, по-моему, не заводилось ни у кого. Он был в полном смысле
слова снобом. Он считал, что на свете существуют два человека,
заслуживающие его внимания,— это его отец и он сам. Очень был
высокомерен».(
Может быть, портрет юного Набокова продиктован его последующей линией
жизни? Это вполне допустимо. Но вполне вероятно и другое: с ранних лет в
Набокове вызревал художник талантливый, но элитарный, человек удачливый,
однако крайне одинокий.
В жизни и творчестве Набокова было несколько навязчиво
демонстрируемых им знаков:
Мнемозина как антипод Леты;
Бабочки в качестве хобби более важного, чем писательство;
Шахматы, но не партия целиком, а головоломная задача эндшпиля;
Крестословица— так старомодно он именовал кроссворды.
Во всем главное — эфемерность, мимолетная красота, виртуозная забава и
отсутствие прагматичности. По его словам, сладостное удовольствие ему
доставляли охота с сачком, диковинные композиции на шестидесяти четырех
клетках, пленение слов в перекрещивающиеся ряды ячеек. Но обязательна
бесполезность, игра, чистое изощренное искусство. Эти принципы он стремился
внедрить в литературу.
В эмиграции после университета перед Набоковым встала проблема
выбора. Желание реализовать себя в литературе двигало им не только как
осознание своего дара, но и, если угодно, это был реванш за все утраченное.
Виртуозное владение словом. Обожествление русской речи предков было его
инстинктом самосохранения. Он хотел преданно служить традициям того
жизненного уклада, которому поклонялся с детства.
Но предстояло выбрать жанр. Он писал стихи со времени Тенишевского
училища, опубликовав на собственные средства сборник еще в России.
Стихотворения юного Набокова свидетельствовали о его поэтической культуре,
но потрясений не вызывали. Он сочинял пьесы, которые публике не нравились.
Да и смотреть их в Германии было некому. Выбор был сделан в пользу прозы,
один за другим появляются его рассказы, которые привлекают к нему внимание
авторитетных литераторов-эмигрантов.
С самого начала ему нужно было для самоутверждения фраппировать своего
читателя, наносить удары по нервам, бить по самым больным местам без
жалости и стыда. Изначально для него запретных тем не существовало, и в
этом уже наметился разрыв с целомудренной отечественной словесностью.
Кстати, заметим сразу, что эпатаж объединяет эти два романа: «Приглашение
на казнь» и «Лолита».
Фамилия Набокова впервые появилась на обложке книги ученических стихов,
не принесших автору славы. Продолжая свои литературные занятия в Берлине,
он еще не был уверен в успехе и потому скрыл свое родовое имя, восходящее к
шестнадцатому столетию, под псевдонимом «В. Сирин». Впрочем, псевдоним
достаточно прозрачен и многозначен. Правильнее было бы поставить ударение в
слове на втором слоге, потому что вымышленная фамилия автора вызывала
фольклорный образ райской птицы. Птица Сирин, ведущая родословную от
древнегреческих сирен, зачаровывала слушателей райским пением. Вместе с тем
сама певчая птица была воплощением несчастной страдающей души. В
псевдониме, таким образом, легко прочесть самооценку и цель творчества.
В. Сирин завораживал ностальгическим повествованием в романах «Машенька»
(1926), «Король, дама, валет» (1928). «Защита Лужина» (1930), где мечты и
чаяния героев-изгоев, как ни странно, обращены в прошлое. К «Машеньке»
поставлен эпиграф из «Евгения Онегина»:
...Вспомпя прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь...
Однако все поиски утраченного времени у героев Набокова тщетны. Они
боятся воскресения прошлого. Начинающий русский беллетрист Ганин мечтает
увидеть исчезнувшую возлюбленную отроческих лет Машеньку. Стоило любимой
возродиться из небытия, как Ганин спешит ретироваться, чтобы не встречаться
с ней, дабы греза не стала прозой.
Жизнь писателя-эмигранта в действительности и в тексте романов бывала
обычно унылой и сумеречной, ирреальной и призрачной. Лишенные в 1922 году
советского гражданства эмигранты не могли обрести и другого подданства.
Одиночество и неприкаянность — всегдашние спутники героев набоковских
романов «Машенька», «Отчаяние», «Дар». Но лучшие из набоковских двойников
стремятся сохранить честь и достоинство, они страшатся чьей-либо жалости и
сочувствия. Писатель в этой ситуации не мог в дальнейшем просто копировать
действительность. Голая правда только удвоила бы бедствия. Литература в
этой ситуации призвана была стать убежищем.
В отталкивании от повседневных тягот складывалась эстетика В. Сирина,
давшая удивительные плоды в «Приглашении на казнь» и в последующих книгах.
Стимулом творческих исканий Набокова стало преодоление реальности. Роман,
новелла, стихотворение и просто критическая статья становились антиподом
действительности, пародией на текущую жизнь и литературу предшественников.
Узоры изысканной прозы прихотливо соединялись в сюжетные линии, которые
никуда не вели. Слова, поставленные рядом по принципу созвучия, события,
мало примечательные сами по себе, но памятные по классическим созданиям
русских или зарубежных писателей, с которыми Набоков амикошонствовал,
вызывали у образованного человека множество ассоциаций и восторженных
восклицаний, когда намек, подсказка автора помогали угадать спрятанный
подтекст, обнаруживали перекличку набоковской фразы с афоризмами Тютчева,
Льва Толстого или Чехова. Это была тоже своеобразная ностальгия по
классике.
При чтении романов Набокова порой возникает впечатление, что все мировое
искусство для него всего-навсего черновик, на котором он создает
собственный опус. Во всяком случае, чужое слово то и дело проступает сквозь
узорчатую прозу Набокова, а угадывание первоисточников — забавная, по-
своему притягательная игра, которую истово предлагает автор читателю.
Читатель волен принять условия игры или отказаться, но, проигнорировав
состязание эрудитов, он &mdash
| |  скачать работу |
Набоков |
