Социальные ограничения: содержание, структура, функции
тветствующей
исторической и культурологической литературе (См. напр. 9, 107, 215, 392).
При его осмыслении необходимо обязательно помнить, что эстетические
ограничения и свободы являются именно отражением определённой идеологии,
как производного социокультурной концепции жизнеустройства. В этом смысле
деидеологизация, дерегулирование в культуре и искусстве являются мифами.
Свобода эстетического самовыражения ограничена возможностями социального
успеха, определяемого господствующими социальными группами и массами
потребителей, чьи вкусы формируются теми же господствующими группами через
СМИ. Если всё и допускается, то далеко не всё поддерживается, неподержанное
же обречено на безвестность, прозябание и, в конечном итоге, вымирание.
Поэтому, часто разумнее согласиться на позитивные социальные ограничения,
чем упиваться лжесвободой.
«Самое главное в идеократии – требование основывать общественные и
государственные институты на идеалистических традициях, ставить этику и
эстетику над прагматизмом и соображениями технической эффективности,
утверждать героические идеалы над соображениями комфорта, обогащения,
безопасности, легитимизировать превосходство героического типа над типом
торгашеским...» (Цит. по 399, с.19), – писал А.Г. Дугин. Не похоже ли это
на тоталитаризм? Порицаемый многими тоталитаризм 20 века не ставил подобных
целей даже в теории, не говоря о практике.
Четвёртой формой первичных социальных ограничений являются ограничения
«онтологическо-гносеологического» характера. В светской культуре эти
ограничения и свободы задаются в соответствующих разделах философии, в
религиозных обществах эти вопросы решаются в священных писаниях и мифах:
так в Библии содержится соответствующая книга, которая так и называется –
Бытие. Эта форма идеологии отвечает на вопросы: «что вообще есть в нашем
мире (и чего нет)» и «как можно (или нельзя) познавать (и изменять) это
существующее». Она находит своё выражение в системе категорий, понятий и
образов, отражающих сложные картины мироздания. Эта группа социальных
ограничений очень важна, так как она не только задаёт парадигмальные
основания для науки и техники, но и во многом предопределяет мировоззрение,
представления об окружающем мире, исходя из которых действует человек.
Насколько эти представления важны, хорошо иллюстрирует история Средних
веков и последующих столетий. Так, если полагать, что земля плоская, то
незачем плыть на Запад, чтобы попасть в Индию, как это сделал Колумб, а,
следовательно, и открыть Америку будет невозможно. Если полагать, подобно
И. Ньютону и Г. Галилею что Вселенная – это механизм, то и политическую
систему общества следует перестроить в механистическом духе, заполнить мир
машинами, а человека, если и не превратить в машину, то сделать
обслуживающим персоналом и сырьём для неё. Если Вселенная бесконечна, как
полагают сегодня многие вопреки Аристотелю, то можно безоглядно её
переделывать, потреблять и разрушать.
«Наука сталкивается всегда только с тем, что допущено в качестве
доступного ей предмета её способом представления» (428, с. 319), – писал
М. Хайдеггер. Развитие различных научных представлений описано в известной
работе Т. Куна «Структура научных революций»(220), из российских
исследований этого вопроса можно выделить, монографию А.Г. Дугина (См.
153). «Вульгаризация классической науки, в огромной мере сформировала клише
современной ментальности. Но качественная мутация науки в конце XX века не
отразилась симметрично на соответствующем изменении общераспространенных
ментальных клише. В этом мы сталкиваемся с любопытной асимметрией парадигм.
Влияние научной мифологии на массы оказалось более устойчивым, чем
основания этой мифологии. И новейшая наука, таким образом, пришла в
определенное противоречие с нормативными гносеологическими установками
масс» (153, с. 362), – писал А.Г. Дугин. Эти высказывания свидетельствуют о
парадигмальной ограниченности научных знаний и методологий и о далеко не
простом взаимодействии научного и обывательского представлений о мире,
которые сегодня пришли в конфликт.
«…Мы вынуждены также признать, отмечал А.Г. Дугин, - что человек
превратился из обезьяны в человека только в эпоху Просвещения. Как ни
странно это звучит, но аксиомы современной философской антропологии
сложились именно на заре Нового времени, и в качестве эталона человека был
взят именно человек этого периода. Правда, сразу же вслед за этим такая
антропологическая установка была признана всеобщей и экстраполирована на
всю историю. Там же, где структура человеческого сознания всерьез
расходилась с рационалистическими нормативами Просвещения, например, у
«дикарей», «примитивных народов» к ним царило отношение, как и «нелюдям»,
что помимо всего прочего служило оправданием рабства и колонизации.
Показательно, что Западный расизм и позорная практика работорговли в
Америке сосуществовали с развитием либеральных и рационалистических
доктрин, а виднейшие прогрессисты часто являлись рабовладельцами с
расистским подтекстом. И одним из показателей отличия людей от «недолюдей»
в Новое время был именно уровень технического развития, т.е. уровень
отчуждения человеческого субъекта от объектной природы. Редкой для эпохи
Просвещения была позиция Жан-Жака Руссо, воспевавшего «добрых дикарей» и
считавшего развитие техники источником роста человеческих пороков» (153,
с.348-349). Последний пример показывает важность и остроту не только для
науки, но и для других социальных сфер онтологических и гносеологических
идеологических установок. Они, по сути, задают границы не только
мирозданию, но и самому человеку.
Онтологические и гносеологические социальные ограничения тесно связаны
с языковыми, слабее – с этическими ограничениями. Однако эта ситуация
характерна только для современного общества и современной науки, которая
требует точных языковых дефиниций, но при этом разделяет знание и этику,
хотя об ответственности учёных за результаты своего труда говорят довольно
часто. В античной науке, напротив, стремились достичь идеалов гармонии
истины, добра и красоты, в средневековье этические ограничения даже
подавляли гносеологические и научные изыскания. М. Фуко показал, что
«фактически дознание было начальным, но основополагающим элементом
формирования эмпирических наук… Пожалуй, правильно сказать, что…
естественные науки, до некоторой степени, возникли в конце средних веков из
практики дознания… На пороге классического века Бэкон, законовед и
государственный муж, пытался перенести в область эмпирических наук методы
дознания»(425, с.331-332). Так гносеологические ограничения смыкались с
политическими и правовыми.
Русская философия, начиная от славянофилов, стремилась к идеалам
«цельного знания», в котором знание и вера, добро и красота, пребывали бы
в содружестве гармоничного всеединства. В идеале онтологические и
гносеологические социальные ограничения должны быть тесно связаны с не
только с языковыми, но и с этическими и эстетическими ограничениями, что
обеспечивало бы гармонию и соразмерность различных фрагментов
господствующей идеологии и избавляло сознание её носителей от хаотизирующих
внутренних конфликтов, ведущих его к деградации.
Представленная здесь структура идеологических ограничений важна тем,
что она, по сути, аннулирует расхожий миф о деидеологизации.
Деидеологизация означает исходя из данной системы, отказ от языка, этики,
эстетики и онтологии с гносеологией. Вряд ли в каком-либо обществе подобная
«деидеологизация» окажется возможной. Социально ограничивающий, посредством
создания ложного представления о реальности, миф деидеологизации
мистифицирует этот вопрос. На самом деле под деидеологизацией понимается не
деидеологизация вообще, а избавление от чуждой «деидеологизаторам»
идеологии. Своей же идеологии у «деидеологизаторов» якобы нет, но это не её
отсутствие, а либо их сознательное лукавство, либо их предельная
идеологизированность, которая настолько глубока, что даже не осознается
ими; может иметь место и известная наивность, не позволяющая им понять эти
вопросы. «Деидеологизация» в последнем смысле неосознаваемой
идеологизированности – это предел тотального господства одной идеологии,
достигшей статуса не обсуждаемой и неосознаваемой тайной догмы. Для
господства таких идеологических догм смертельно опасно не только какое-либо
их обсуждение, поиски их основ и рациональных аргументаций в их пользу, но
даже сам факт их раскрытия как существующих. Стремящаяся поставить всё под
свой контроль и учёт «воля к воле, соответственно сама в качестве бытия
устраивает сущее. В воле к воле впервые достигает господства техника
(обеспечение установленной данности) и категорический отказ от осмысления,
беспамятность…» (428, с.185), - писал М. Хайдеггер. В этой ситуации
«поскольку говорение утратило первичную бытийную связь с сущим, о котором
речь, соответственно никогда её не достигало, оно сообщает себя не
способом исходного освоения этого сущего, н
| |  скачать работу |
Социальные ограничения: содержание, структура, функции |
