Социальные ограничения: содержание, структура, функции
сти
(Т. Гоббс) и реализуется она в форме диктатуры. В 20 веке нередко имела
место комбинация второй и третьей парадигм, когда формальные отсылки к воле
народа и демократические процедуры сочетались с фактической диктатурой
(СССР). Подобная комбинация была далеко не случайной, так как обе последние
системы права в конечном итоге покоились на силе, в полном соответствии с
идеями М. Штирнера. Это верно и в отношении систем права построенных исходя
из теории «общественного договора». Очевидно, что к этим системам права не
относится принцип «не в силе Бог, но в правде», присущий трансцендентной
концепции и в ситуации верховенства силы все правовые ограничения
достаточно условны, а потому и на соблюдение их особенно рассчитывать не
стоит. Нарушение права сильным в этих концепциях не исключение, а негласная
норма, а его соблюдение сильным носит зачастую демонстративно-показной и
пропагандистско-манипулятивный характер. По сути, это торжество
воинствующего беззакония, причём концептуально оправданного, которое мы все
можем постоянно наблюдать в современном мире. В этой связи курьёзом
выглядит концепция «открытого общества» К. Поппера, основная идея которого
«власть закона»(337-Т.1, с.8), ибо Поппер отрицает трансцендентные
источники права, основываясь на первичности штирнеровского индивида и
демократическо-договорной легитимации социальных и правовых институтов.
Сами по себе системы правовых социальных ограничений существенно
отличались в разных культурах. «Античное право – это право тела, или
евклидова математика общественной жизни, ибо различает в составе мира
телесные личности и телесные вещи и устанавливает отношения между ними.
Правовое мышление ближайшим образом родственно мышлению математическому…
Первым созданием арабского права было понятие бестелесной личности» (467,
с.69), – писал О. Шпенглер. Европейское же право, по О. Шпенглеру,
внутренне конфликтно, так как «говорит» на языке античности, но само по
себе является правом функций, а не физических тел. Это показывает, что
содержание и структура правовых социальных ограничений, будучи
обусловленной господствующей в цивилизации идеологией, мыслилась и
реализовывалась весьма разнообразно. Такое явление как несовершенство
законодательства с одной стороны само по себе является социальным
ограничением, а с другой оказывается внутренним самоограничением самих
ограничений, не дающим им развиться в полную силу.
М. Фуко отмечал, что в средневековой Европе не существовало чёткой
системы социальных ограничений, в том числе и правовых. Наказания были
жестокими и зрелищными, но не систематичными, задачи исправления
преступника они не имели. «Вообще говоря, при королевском режиме во Франции
каждый общественный слой располагал собственным полем терпимой
противозаконности: невыполнение правил, многочисленных эдиктов или указов
являлось условием политического и экономического функционирования
общества»(425, с.119). «XVIII век изобрел техники дисциплины и экзамена,
подобно тому как средневековье – судебное дознание» (425, с.330), - писал
М. Фуко. Только в Новое время в Западной Европе стала формироваться
полноценная система социальных ограничений в рамках дисциплинарного
общества. Ведущая роль в её создании принадлежала именно юристам.
Внутреннее несовершенство законодательства тесно связано с другой
группой социальных ограничений – информационно-образовательной. Эти
ограничения непосредственно выражаются в препятствиях перемещения,
использования и обладания информацией, как сведениями, разрешающими некую
неопределённость и регулируют такие образовательные феномены, как знания,
умения и навыки. Знания в отличие от информации имеют не только
количественное, но и качественное измерение, меняя их носителя (человека),
также как умение и навыки. Ограничения в этой сфере могут иметь как
объективный характер, обусловленный простым отсутствием данных (информации,
знания), так и субъективный, обусловленный их сокрытием, цензурой, запретом
и т.п. Эти социальные ограничения могут иметь идеальный характер, так как
знание идеально, и материальный, связанный с техникой и материальной
культурой характер, исходить от людей и от вещей. В настоящее время, исходя
из концепции информационного общества, снятию информационных ограничений,
свободе передвижения информации, как, впрочем, и образованию уделяется
большое внимание. В этой связи необходимо указать на некоторые
ограничивающие нас мистификации, связанные с теорией информационного
общества. Например, Д. Белл (См. 35) утверждает, что не энергия и сырье, а
информация является основой производства и выдвигает на этом основании
информационную теорию стоимости, как будто информация – есть «мера всех
вещей». На самом же деле информация без энергии и сырья ничего не стоит,
так как ни производство, ни человек без них функционировать не могут. Это
взаимосвязанные компоненты и отсутствие одного, автоматически обесценивает
другие. Не следует преувеличивать роль и значение информации и образования,
превращаясь в утопистов. «Можно сказать, что талант не может проявиться
без технических методов – тренировок, репетиций, овладением теми или иными
навыками. Однако важно то, что техника не создает даров, а лишь
эксплуатирует их. Музыкальному слуху и хорошему вкусу ясно отсутствие
самого феномена искусства в бездарной музыке и бездарных стихах, держащихся
на одной лишь декламаторской версификаторской технике. Оказывается, что
техника не может подменить двух вещей, которые условно можно назвать
данными и талантом, а вместе – даром» (487, с.540), – замечает С.А.
Фёдоров. Сказанное относится не только к образованию, но и к информации.
Показательно, что сам Д. Белл не слишком оптимистично оценивает роль
информации в её связи со свободой в постиндустриальном обществе. Так он
предвидит обострение информационного дефицита по следующим причинам:
- больший объём информации увеличит её неполноту, при этом возрастут
издержки по её сбору и хранению;
- информация будет всё более специализироваться, что затруднит её
восприятие и понимание;
- рост скорости передачи и объёма информации сделают актуальной
проблему ограниченности индивида в его способности воспринимать и
перерабатывать информацию;
- обострятся проблемы осмысления и интерпретации информации;
- получит широкое распространение дилетантизм как малое знание о
многом.
По сути, Белл признает, что эта система станет обществом
координационного, временного и информационного дефицитов, в котором рост
благосостояния будет соответствовать уменьшению свободы, – а значит
прогрессирующему росту социальной ограниченности. В результате, как
справедливо замечает А.В. Бузгалин, информационно-постиндустриальное
общество оказывается тупиковой ветвью социального развития (См. 63).
Технические и технологические ограничения тесно переплетаются с
образовательно-информационными, так как образование во многом само
является, а по мере его информатизации становится технологией. Эти
ограничения являются производными от научных и онтологическо-
гнесеологических, в меньшей степени эстетических и языковых. Субъектом этих
ограничений выступает социальная фигура Техника (Ф.Г. Юнгер) и технократа.
Своё выражение эти ограничения находят в отсутствии (несовершенстве) или
наличии тех или иных технических средств и технологий, способах и
результатах их использования. Двойственность в понимании технических и
технологических ограничений обусловлена тем, что они могут рассматриваться
как с позиций их субъекта, так и объекта. Для технократически
ориентированных деятелей и мыслителей – Ж. Аттали, Д. Белла, З.
Бжезинского, К. Маркса, П. Пильцера и других техника – это инструмент
присвоения «безграничного богатства», которое по формуле П. Пильцера равно
сырью, умноженному на технологию; техника и технология – это ключ к
накоплению ресурсов (См. 307). Как замечает в этой связи М. Хайдеггер,
«сущность техники не есть что-то техническое. Поэтому мы никогда не
почувствуем своего отношения к сущности техники, пока будем думать о ней,
пользоваться ею, управляться с ней или избегать ее. Во всех этих случаях мы
еще рабски прикованы к технике, безразлично, утверждаем ли мы ее с
энтузиазмом или отрицаем» (308, с.45). Подлинная сущность техники по
Хайдеггеру заключается в воле к власти и тотальному контролю над бытием, а
не просто присвоению богатства природы, что является лишь частью её
сущности. Техника это инструмент извлечения и присвоения богатств
окружающего мира и его подавления в случае сопротивления этому и контроля.
Для субъекта этого подавления и, фактически, ограбления бытия социальная
ограниченность техники и технологии проявляется в её несовершенстве в плане
достижения результатов её властно присваивающих функций. А так как аппетиты
технократического субъекта безграничны, то снятие технико-технологических
социальных ограничений в этом случае видится как бесконечное
совершенствование техники и технологии с перс
| |  скачать работу |
Социальные ограничения: содержание, структура, функции |
