Внутренний человек в русской языковой картине мира
и регулярно
воспроизводимые в речи [Красных 2002: 178, 176]. Представления об
инструментальных функциях, пространственных параметрах, субъектных
и объектных характеристиках, формирующих в русском языке коннотации
номинаций явлений психики (высокие помыслы, всплывать в памяти,
подавить чувство, зов сердца, ход мыслей, напрягать память и др.),
человек автоматически усваивает в процессе овладения языком, так
что в спонтанной речи они представляют собой периферийные
(неассертивные) компоненты содержания высказывания, которые
«принимаются за само собой разумеющееся» и «у говорящего не
возникает соблазна их «исправить» в соответствии со своими
осознанными воззрениями» [Шмелев 1997: 526]. Внутренняя форма
подобных выражений оказывается стертой (исходный категориальный
смысл уходит на периферию значения единицы и на осознается
говорящими), так что они, как правило, не используются в качестве
средств создания выразительности высказывания, служащих для
организации его наглядного, образного содержания. Образность этих
выражений максимально «приглушена», а потребность в использовании
подобных единиц и конструкций связывают скорее с их «номинативной
спецификой, нежели с реальной экспрессивностью» [Телия 1981: 320].
Значительное распространение в речи получили языковые единицы и
конструкции, сохранившие в более или менее ярко выраженной форме
рассматриваемые категориальные и субкатегориальные смыслы, которые
обусловливают их экспрессивность, воздействие на эмоционально-
интеллектуальную сферу реципиента и выступают в сознании говорящего как
значимые для формирования смысла высказывания образы. Как известно, «выбор
(прогнозирование) тех или иных типов экспрессивных значений и средств их
выражения зависит каждый раз от прагматической установки речи и ее
функционально-стилевого воплощения» [Каражаев, Джусоева 1987: 21].
В разговорной речи, характеризующейся эмотивно-оценочной
направленностью экспрессивных значений, широко используются готовые
экспрессивные формы, образующие фонд средств «обыденной риторики» и не
требующие от говорящих проявления лингвокреативных способностей. Это
разнообразные устойчивые обороты, узуальные метафоры, сравнительные
конструкции, образные отождествления, способные «обеспечить за счет
образной мотивации эмотивность, то есть отображение в знаке эмоционального
отношения субъекта к обозначаемому и тем – создать экспрессивный эффект»
[Телия, 1996: 82-83]. Например: глуп как пробка, чурбан (о тупом человеке),
искра божья в ком (об одаренном, талантливом человеке; о чьих-либо
благородных порывах чувств, высоких устремлениях), витать в облаках
(«предаваться бесплодным мечтаниям»), воткнуть нож в сердце («каузировать
душевные страдания»), храбр как лев, боязлив как лань / ягненок, Совесть
без зубов, а загрызает, гусиная память, бараньи мозги и др. Эти выражения,
как правило, не имеют в повседневной речи художественно-изобразительной
нагрузки, их образность имеет тенденцию к стиранию. Образ-мотив,
формирующий их внутреннюю форму, не служит средством воссоздания
наглядного, «живописного» представления о событиях во внутреннем мире
человека, а играет роль «катализатора оценочной реакции» (В.Н. Телия).
Зачастую значимым становится не столько вспомогательный субъект сам по
себе, сколько его принадлежность к некоторой понятийной области,
«поставляющей» свои признаки явлениям внутреннего мира человека и за
которой в сознании говорящего и адресата закреплены определенные оценочные
представления. Замечено, например, что использование образов предметов узко
бытового назначения придает сниженный, сниженно-юмористический оттенок
сообщению о психическом состоянии, качестве человека и используется как
прием намеренной примитивизации духовного мира последнего [Одинцова 2002],
в то время как «световые» образы лежат в основе описания положительно
оцениваемых явлений психики [Григорьева 1969], использование метафоры
«верха» повышает градус оценки объекта, а «низа» понижает его [Уилрайт
1990; Пименова 1999: 203-203].
В художественной речи, помимо номинативно-характеризующей и эмотивно-
оценочной функций, средства наивной семантической категоризации получают
особую, художественно-изобразительную нагрузку и выполняют связанную с ней
эстетическую функцию. Литературное творчество требует от художника
оригинальных композиционно-стилевых решений в репрезентации внутренних
состояний персонажей, создания определенного эстетически-образного эффекта.
В ходе решения этих задач автор обычно, оперируя категориальными и
субкатегориальными смыслами, возбуждающими те или иные ассоциации, создает
яркие, оригинальные образные выражения либо использует образный потенциал
узуальных языковых единиц, актуализируя и обновляя их внутреннюю форму в
результате разного рода структурно-семантических трансформаций. При этом
следует заметить, что СК, получившие оригинальное индивидуально-авторское
воплощение в речи, как правило, обусловлены художественным замыслом
произведения, «вписаны» в его фабулу, органичны общей тональности
авторского отношения к героям, духу воспроизведенного исторического
времени.
Таково, например, индивидуально-авторское использование известного
фразеологизма переполнить чашу терпения, сопровождающееся экспликацией его
образной основы 'человек как заполненный эмоциями сосуд': Прочитав огромное
количество печатных изданий я, Дарья Донцова, узнала о себе много
интересного. Например, что я была замужем десять раз, что у меня
искусственная нога… <…> Так вот, дорогие мои читатели, чаша моего терпения
лопнула, и я решила написать о себе сама (Д. Донцова). Оживление внутренней
формы устойчивого выражения происходит в результате изменения его
компонентного состава, что позволяет актуализировать в сознании читателя
«сценарий» ситуации, лежащей в основе косвенной номинации внутреннего
состояния человека (сосуд переполняется веществом --> сосуд лопается под
давлением вещества), и позволяет автору создать яркое по силе
выразительности речевое сообщение о своей эмоциональной реакции на событие.
В научной речи прагматический потенциал СК, использующихся для
непрямой, образно-ассоциативной манифестации явлений психики, также
значителен. Обобщенный и абстрагированный характер научного мышления
(определяющий специфику данной формы сознания на фоне других –
дотеоретической (обыденной) и внетеоретической (религиозно-мифологической,
художественной) не предполагает, однако, что научная речь должна быть
совершенно безобразна и неэкспрессивна. Исследования в области психологии
научного творчества и языка науки показывают, что «мышление и его языковое
выражение даже на самом абстрактном уровне не может быть совершенно лишено
оценочности, воображения, интуиции и экспрессии» [Кудасова 1983: 24].
Современная наука не ограничивается областью искусственно сконструированных
абстрактных объектов, формирующих рационально обработанный образ мира, - ей
не чужды и картинно-образные облики мира, представляющие его в реально
подобных формах.
Традиционно в лингвистике образность не относится к числу неотъемлемых
качеств научного стиля, понимаемого как феномен языка, система-инвариант. О
ней говорят применительно к научной речи, ее функционально-стилевым
разновидностям (жанрам), конкретным речевым произведениям, формирующимся в
особых экстралингвистических условиях и обусловленным определенными
коммуникативными потребностями (акцентирование концептуально значимых
положений теории, активизация мыслительной деятельности и воображения
реципиента, нацеленность на пояснение, конкретизацию мысли, популяризация
знаний и др.) [Кожин 1982; Кожина 1993; Котюрова 1997; Кудасова 1983;
Маевский 1987].
Речевая образность используется в научных текстах разных жанров,
выполняя при этом разнообразные прагматические функции. В жанрах, связанных
с описанием эксперимента, новых научных фактов, изложением гипотез и т. п.,
стремящихся к точности, лаконичности, недвусмысленности формулировок и
ориентированных на специалистов, «выбор образного способа выражения научной
мысли предопределяется прежде всего гносеологической необходимостью, и,
следовательно, ведущей здесь является экспрессивно-гносеологическая
функция» [Кудасова 1983: 25]. Исследования научного дискурса, в частности,
показывают, что эмпирические тексты-сообщения (например, описания опытных
данных), с присущей им декларативностью, описательностью, требуют меньших
лингвокреативных усилий, чем теоретические тексты-фиксации, отражающие сам
процесс индивидуального рассуждения, разработки отдельных проблем, поиска
убедительных доказательств и др. [Котюрова 1997: 63]. Гносеологический
статус образных средств в текстах второго типа заключается в том, что они
выступают как форма (инструмент) активного теоретического осмысления
действительности, ибо обладают креативной ценностью.
| |  скачать работу |
Внутренний человек в русской языковой картине мира |
