Зависимость свободы героя от его привязанности: к миру, к месту, к вещам - в произведениях Сергея Довлатова и Венедикта Ерофеева
странств. Ландшафт человеческого мира меняется под влиянием
местности. Философы XIX столетия разделили героев на два социально –
психологического типа: «странствователи» и «домоседы». Возможно, на такую
классификацию повлияла «сказка» Константина Батюшкова «Странствователи и
домоседы» /1814/. Философы наметили два типа русского человека: порождение
великой петербургской культуры – «вечный искатель» и «московский домосед».
Странствователи выглядели довольно опасными: живут в большом пространстве и
историческом времени, входят в нестабильные социальные общности, такие как
орда, толпа, масса. Домоседы же доверчивые «маниловы». Хороши и милы из-за
защищенности от внешней агрессии мира не панцирем собственного характера, а
созданной ими оболочкой предметного мира. Такая классификация создана
посредством влияния города НА СОЗНАНИЕ. Город как тип сознания – это давняя
тема. О том, что у каждого города есть свое лицо, говорить не приходится.
Известно также, что у каждого города есть свой особенный дух. Возможно,
именно этот дух и порождает людей, историю, отношения по образу и подобию
городского Лика. Физиогномика - область не совсем научная, но как раз здесь
вспомнить о ней вполне уместно. «Маленького человека» мог породить только
Петербург. Пушкин, Гоголь, Достоевский, А.Белый, Блок, Мандельштам, до и
после них, осознавали этот «петербургский миф», а, вернее сказать, рисовали
героя, которого могла породить только Северная Венеция, предсказывали его
судьбу, как бы читая по ладони замысловатые морщинки, поставленные, как
роковые штрихкоды, Петербургом своему несчастливому «ребенку».
Отсюда пошли два типа героев: герои, вольные распоряжаться жизнью и
желаниями других людей /Германн, Раскольников/ и герои, которые лишаются
воли и свободы и вовлекаются в круговорот событий таинственной «стихией
Петербурга».
Еще Соловьев проводил различие между Западной / «горной» и «каменной»/
и Восточной Европой /Россией «равнинной» и «деревянной»/. Первая
характеризуется ранней и устойчивой раздробленностью, прочной
привязанностью к городам, экологической и культурной оседлостью; вторая –
вечным движением по широкому и беспредельному пространству, отсутствием
прочных жилищ. В этом отличие наследников римлян и наследников скифов
/неслучайно у греков не было слова для обозначения пространства/.
Однако и в самой России существует две господствующие формы – «леса» и
«поля»; они и проводят деление в различиях Северной и Южной Руси.
Характеризуя их, Соловьев пишет: «Степь условливала постоянно эту бродячую,
разгульную, казацкую жизнь с первобытными формами, лес более ограничивал,
определял, более усаживал человека, делал его земским, оседлым» [Соловьев
1989:249 – 255]. Отсюда прочная деятельность северного русского человека и
шаткость южного. Образ народного героя, сложившегося в русском фольклоре,
слеплен в былинного богатыря, в дальнейшем перевоплотившегося в казака
/Илью Муромца даже называют «старым казаком»/.
Странствие зачастую сливается с изгнанием, и при этом доказывает
приверженность человечества к «старым грехам» своих предков. Существуют:
изгнанники судьбой, изгнанники Богом, изгнанники страной и т.д. То есть мы
приближаемся к рассмотрению «печальных странников», чьими потомками мы и
являемся. Изгнание учит нас смирению: затеряться в человечестве, в толпе, в
своем одиночестве, УЙТИ, ЧТОБЫ ОСТАТЬСЯ. Если рассмотреть изгнание как
наказание Бога, то на память приходят многочисленные примеры: Адам, Лот,
Моисей, Агасфер… Когда Христа вели на Голгофу, он, утомленный тяжестью
креста, хотел присесть у дома одного еврейского ремесленника, но тот
озлобленный и измученный работой, оттолкнул его, сказав: «Иди, не
останавливайся». «Я пойду, - сказал Христос, - но и ты будешь ходить до
скончания века». Вместе с Агасфером и мы выполняем важную миссию идти.
В истории с Лотом Бог убеждает не оглядываться назад и тем самым
подвергает его изгнанию. Живущий в горной пещере неподалеку от библейского
города Сигора изгнанник Лот – родоначальник космополитизма. Космополит Лот
не может оглянуться назад, так как он центр круга, «вперед» же для
изгнанника не существует. Получается замкнутое кольцо, которое сделало из
благочестивого и праведного мудреца – грешного кровосмесителя. Изгнание
дает человеку какую-то свободу, поэтому история с дочерьми трактуется как
символ творения в изгнании. Лот способен оплодотворить собственных дочерей
подобно собственным идеям. Вывод: творчество - та единственная форма
нравственного страхования и свободы в изгнании. Исход евреев из Египта,
возвращение Одиссея, путешествие Марко Поло в Индию, открытие Америки,
космические полеты, жизненный путь к Богу.
Структурное измерение пути состоит в установлении темпа и ритма:
восхождение, спуск, периодичность остановок. Тем самым дает право
рассмотреть на шкале передвижения: исход, поиск дороги, возвращение,
блуждание, скитание. Время и расстояние это координаты пути с познанием,
нравственным очищением, обогащением. Преодоление пути – это наиболее частая
форма в современных компьютерных играх. Символ дороги и пути – это
древнейший символ совершенства /характеризуется мужским фаллическим образом
стрелы/.
Многие философы задавались вопросом, что предшествовало странствию.
И.Т.Касавин утверждает, что это - «ЛОВЛЯ» момента. Ведь обезьяны выбрали
удобный момент и только потому смогли стать людьми. Если спустишься с
деревьев рано, то так и останешься четвероногой обезьяной /павианы/, чуть
переждешь – и станешь брахиатором. Итак, первое путешествие человека –
спуск с деревьев, второе – расселение по Земле. С тех пор каждая
историческая эпоха ознаменована – переселениями народов. Всякий раз это
происходило, когда складывались предпосылки. Лишь когда человеку
становилось тесно среди себе подобных, и он чувствовал себя чужаком,
изгоем, он уходил /т.е. исход всегда обоснован/.
Причем человек мигрирующий – это человек, превосходящий по силе своих
соплеменников, наиболее приспособленный. Путь для него дополнительный опыт,
поиск большей свободы.
Он как бы творит, практикует своим миграционным опытом, связывает
собой миры и пространства, не будучи в плену ни у одного из них.
Местность расширяет табу, накладываемые обществом, границы местности
отделяют внешнее пространство от внутреннего, местность служит основой
повествования о «своем и чужом». Дом и очаг – это женская символика.
Странствие – мужская. Путешествие удлиняет пространство и замедляет время.
Только трудности путешествия могут удлинить время. Иван-царевич должен
износить железные сапоги, стереть железный посох, найти суженую за тремя
морями, а возвращение происходит за три дня. Разделение дома и тела – это
очень важное онтологическое событие. Тело как бы защищено домом. Тело
зачастую предстает как рана, поэтому оно ищет оболочки и находит ее в доме.
Персонажи Достоевского прибывают внутри сплющенного деформированного
пространства: в «углах», «каютах», «гробах», «шкафах», «комнатенках»,
«норах». Дом предоставляет телу форму, удобную для выживания. Интерьер
играет роль скорлупы, панциря, домика улитки, к которому тело прирастает,
иначе враждебная среда его просто бы уничтожила. «Чтобы волки были сыты, а
овцы целы», создается потрясающий образ единства местности и пути: их
гибридом выступает лабиринт, который есть дом, обещающий бесконечное
путешествие. Лабиринт – это свернутое изображение различных путей человека
в сакральном пространстве: путь наружу и путь вовнутрь.
География мира сама собой напрашивается на прообраз и аналог структуры
текста. География возникает как следствие путешествия и его последующее
истолкование. Текст – это опыт миграции.
Довлатов дает своим героям возможность расширить свое жизненное
пространство и по «ступенькам» многоточий выводит их за пределы текста в
иной уровень БЫТОВАНИЯ /в метатекстуальную жизнь/. Великий писательский
гуманизм создал героя изначально свободного в передвижении. Горизонты «иной
жизни» манят его к путешествию, да и «сдохнуть, не поцарапав земной коры»
[Довлатов 1995:205] он попросту не может.
«Я по свету не мало хаживал,» – может похвалиться, как и многие другие
герои ХХ века, герой Довлатова. Путешествие его начинается прямо с обложки.
Рисунки Митька Флоренского сделаны так, как будто их рисовали сами
персонажи. Внешнее противоречие строгости и расхлябанности, примитивности и
сложности. Люди идут и оставляют следы. Рядом с ними движутся собачки
Глаши. Ничто не стоит на месте, даже корявые деревья, кажется, движутся во
всей своей сплетенной массе. «Митек тоже – не простак, а клоун, который
тайком ходит по канату» [Генис 1997:11]. Создается эффект сорванной крыши:
мир, на который мы смотрим сверху, движется. Меняя свое время и
пространство, он странствует. А рядом - карты, чтобы, ни дай Бог, никто не
за
| |  скачать работу |
Зависимость свободы героя от его привязанности: к миру, к месту, к вещам - в произведениях Сергея Довлатова и Венедикта Ерофеева |
