Библейские мотивы в творчестве М.Ю. Лермонтова
хотворение "Ветка Палестины", где, в частности, "чистые воды Иордана"
напоминают о крещальных водах) или сумрачно-трагический ("Боярин Орша -
описание образов, безнадёжные удары колокола в "Мцыри"), но всегда живой и
глубоко заинтересованный отклик. Где образа, там и молитва. Но об этом речь
пойдет во второй главе.
А здесь, подводя итог всему написанному в этой части дипломной
работы, необходимо отметить следующее.
Все книги Ветхого и Нового Завета - это история борьбы двух начал -
Добра и Зла, Бога и Дьявола; этот же мотив проходит через всё творчество
Лермонтова.
Отношение поэта к Богу, основанное на текстологическом анализе,
является весьма противоречивым.
Ветхозаветные книги и пророчества представляют для Лермонтова
наибольший интерес, и в процентном отношении мотивы из Ветхого завета
преобладают над собственно христианскими.
Наиболее важными в лично-психологическом плане являются библейские
мотивы, затрагивающие темы сверхчеловеческой мощи (пророчества),
необъяснимых "метафизических" тревог и страданий, странничества и
одиночества; скоротечности человеческой жизни. А так же два мотива из
Апокалипсиса, перешедшие туда из ветхозаветных "пророческих" книг.
Библейские мотивы своеобразно воплощены в текстах то в виде
собственного библейского имени, то образа, то сюжета, то идеи. Они могут
нести большую смысловую нагрузку или просто использоваться в качестве
цитаты - поговорки. Но любое употребление библейских мотивов в поэзии и в
прозе Лермонтова рассчитано на читателя, знакомого с Библией и умеющего
делать определенные выводы для себя, исходя из контекста произведения.
Глава II.
Молитвенная лирика Лермонтова
Молитва есть словесное выражение живого богообщения. Она вмещает
бесконечно многое: веру в отеческую любовь Всевышнего, убежденность в
действенности молитвенного слова, познание себя, со своими немощами и
грехами, стремление к покаянию, очищению, спасению. Молитва Господня
("Отче наш...") заповедана Самим Иисусом и входит в текст Евангелия.
Другие молитвы сложены в разные эпохи людьми, которые достигли высот
духовной жизни и обрели дар религиозно-мистического творчества в
словемолитвенного творчества... Эти молитвы издавна вошли в церковный
обиход.
Каждый христианин вносит в молитвенное творчество свою, пусть никому
незаметную лепту ( но она бесценна перед Богом): покаянную ноту, добрый
помысел, оттенок чувства. Они обогащают молитву; а в иных случаях,
закрепленные в слове, освященные церковным употреблением, становятся
достоянием религиозной жизни, культуры.
Различные состояния души, различные грани познания отражались в
молитве. Потребность "говорить к Богу", открываться ему в том или ином
жизненном положении, душевном состоянии присуща едва ли не всем русским
поэтам. Именно поэтому существует у нас давняя и устойчивая традиция
молитвенной лирики. В ней также есть переложения известных молитв, прежде
всего "Отче наш...", что можно найти у Сумарокова, позже - у
Кюхельбекера. Великопостная молитва Ефрема Сирина превосходно переложена
А.С. Пушкиным в стихотворении "Отцы пустынники и жены непорочны..."
Подражания молитвам, начиная с 18 века, получают многообразные
поэтические формы. Или в них варьируются излюбленные мотивы псалмов; или с
помощью пейзажной детали и психологических подробностей индивидуализируется
ситуация молитвы. Именно этим путем - путем раскрытия интимно-духовных
отношений личности к Богу - движется молитвенная лирика от подражаний и
стилизаций к сложному сочетанию религиозно-мистических, нравственных,
эмоциональных элементов, не отрываясь от традиционной формы изложения
содержания.
Не оставила равнодушным поэзия и поэтика традиционной молитвы и
М.Ю.Лермонтова. Или, если выразиться точнее, именно Лермонтов и не мог не
обратиться к этой теме.
Даниил Андреев (поэт и философ нашего времени, автор знаменитого
мистико-философского труда "Роза мира") писал:
"С самых ранних лет - неотступное чувство собственного
избранничества, какого-то исключительного долга, довлеющего над судьбой и
душой; феноменально раннее развитие бушующего раскаленного воображения и
мощного, холодного ума... высшая степень художественной одаренности при
строжайшей взыскательности к себе, понуждающей отбирать для публикаций
только шедевры из шедевров... В глубине его стихов с первых лет и до
последних, тихо струится, журча и поднимаясь порой и до неповторимо дивных
звучаний,... светлая, задушевная, теплая вера..." [11,3].
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
Есть сила благодатная
В созвучьи слов живых
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них [1,II,49].
Самое простое, почти детское, услышал в Лермонтове народ: молитву. Но
это было не так -то просто.
Есть речи: значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно [1,II,65].
Часто и сам Лермонтов говорил речи - "значенье ничтожно"; хотел,
чтобы и другие слышали от него лишь эти речи, но в них, там, - как за
синими глазами податливой служанки, - слышал другое значение, другой
познавал смысл:
Душа их с моленьем,
Как ангела, встретит
И долгим биеньем
Им сердце ответит [1,II,78].
После Лермонтова, - как значится в описи его имущества, - осталось
"четыре образа и серебряный нательный крестик, вызолоченный с мощами".
Существует рассказ о том, что Лермонтова, печоринствующего отрицателя,
злого Лермонтова, один из его товарищей застал однажды в церкви. Он молился
на коленях [30,20].
Таким же тайным молитвенником, явным отрицателем, был он и в жизни, и
в поэзии. Быть может, ни у одного из русских поэтов поэзия не является
до такой степени молитвой, как у Лермонтова, но эта его молитва - тайная.
Лермонтов слыл безбожником - и в общем-то, слывет им доныне.
"Лермонтов не был никогда религиозным человеком", - утверждали многие
литераторы, критики, академики, повторяя здесь лишь то, что почти всеми
думается о Лермонтове.
И все же, может быть, правда о нем - то, что увидел заставший его в
церкви товарищ, а не то, что видели его критики, друзья и враги? Молитва
Лермонтова тайна, сокровенна; хула - явна, приметна. Молитва его стыдлива,
она боится, чтоб не нарушилось её одиночество, и она сознательно скрытна,
затаенна.
В не предназначавшейся для печати автобиографической поэме "Сашка"
есть место, решающее спор о первичной, изначальной религиозности
Лермонтова:
Век наш - век безбожный;
Пожалуй, кто-нибудь, шпион ничтожный
Мои слова прославит, и тогда
Нельзя креститься будет без стыда
И поневоле станешь лицемерить,
Смеясь над тем, чему желал бы верить [1,III,412].
Боязнь "шпиона ничтожного" сделала молитву поэта скрытной, утаенной,
как будто не существующей.
Но навсегда осталась привычка "поневоле лицемерить" - под явной
маской воинствующего отрицателя хранить тайную молитву.
Редко где Лермонтов так глубоко проникал в свою творческую личность,
так ясно понимал её и обрисовал столь отчетливо, как в "Молитве" ("Не
обвиняй меня, всесильный...") 1829 года. Здесь отступают на второй план
возможные переклички с подобными вещами в европейской поэзии. Ощущение и
осознании 15-летним(!) автором своего дара слишком подлинны в этом раннем
шедевре, воззвания к Богу слишком откровенны и горячи и рождаются на глазах
читателя.
Лермонтов уже в этом стихотворении обнаруживает неистребимую
противоречивость своей натуры (и человеческой природы вообще). Одной
стороной она навеки прикована к "мраку земли могильной", и "дикие
волненья" этого мира безраздельно владеют сердцем поэта. Другой стороной
она влечется к Богу и знает высшие и вечные ценности.
"Молитва" начинается как покаянное обращение к "всесильному", который
может обвинить и покарать за недолжное (за упоение земными
страстями):
Не обвиняй меня, всесильный,
И не карай меня, молю,...
А дальше следует цепь придаточных анафорических предложений ("За то,
что..."), составляющих первую строфу - период, где поэт перечисляет все
свои грехи:
За то, что мрак земли могильный
С её страстями я люблю;
За то, что редко в душу входит
Живых речей твоих струя;
За то, что в заблужденье бродит
Мой ум далеко от тебя;
За то, что лава вдохновенья
Клокочет на груди моей;
За то, что дикие волненья
Мрачат стекло моих очей;
За то, что мир земной мне тесен,
К тебе ж проникнуть я боюсь,
И часто звуком грешных песен
Я, боже, не тебе молюсь [1,I,65].
Но одновременно с покаянной интонацией ощущается в этих строках и
чуждая молитве интонация самооправдания. Возникает нарастающее напряжение
мольбы - спора, драматизм борьбы, в которой нет победителя и где покаяние
всякий раз оборачивается несогласием, утверждением своих пристрастий и
прав.
В быстрой смене состояний рождения трагически противостоящее
всевышнему "я": из неслиянности двух голосов - покаяния и ропота -
растет чув
| |  скачать работу |
Библейские мотивы в творчестве М.Ю. Лермонтова |
