Формализм как школа
ицию,
то можно понять и точку зрения Дерриды, рассматривающего исключительно
"человека культурного" и отрицающего существование беспредпосылочного
"культурного сознания", мыслящего спонтанно и в полном отрыве от хроно-
логически предшествующей ему традиции, которая в свою оче- редь способна
существовать лишь в форме текстов, составляю- щих в своей совокупности
"письмо".
Отсутствие "первоначала"
Другой стороной этой позиции является признание факта невозможности оты-
скать "предшествующую" любому "письму" первоначальную традицию, поскольку
любой текст, даже самый древний, обязательно ссылается на еще более ветхое
предание, и так до бесконечности. В результате чего и само понятие
конечности оказывается сомнительным, очередной "метафизической иллюзи- ей,
где культурное "дополнение" присутствует "изначально", или, по любимому
выражению Дерриды, "всегда уже": "... никогда ничего не существовало кроме
письма, никогда ничего не было, кроме дополнений и замещающих обозначений,
способных возникнуть лишь только в цепи дифференцированных референций.
"Реальное" вторгается и дополняется, приобретая смысл только от следа или
апелляции к дополнению. И так далее до бесконечности, поскольку то, что мы
прочли в тексте: абсолютное наличие. Природа, то, что именуется такими
слова- ми, как "настоящая мать" и т. д., -- уже навсегда ушло, нико- гда не
существовало; то, что порождает смысл и язык, является письмом, понимаемым
как исчезновение наличия" (148, с. 228).
Исследователи Западной Европы и США в общем единодушны в определении
основной тенденции работ французского ученого. Лентриккия характеризует ее
как "попытку разрушить картезианское "я" (295, с. 384), Х. Шнейдау -- как
"банкротство секулярно-гуманистической традиции" (351, с. 180). Переводчица
на английский язык книги "О грамматологии" и автор авторитетного
предисловия к ней Г. Спивак несколько по-иному сформулировала "сверхзадачу"
Дерриды, определив ее как попытку "изменить некоторые привычки мышления"
(149, с. ХVIII). Наиболее заметные последствии этих изменений сказались в
новом способе критического прочтения литературных текстов. Дж. Эткинс, в
частности, отмечает, что для Дерриды любое "письмо" (т. е. любой культурный
текст) никогда не является простым средством выражения истины. Это
означает, помимо всего, что даже тексты теоретического характера
(литературоведческие и философские) должны прочитываться критически, иными
словами, подвергаться точно такой же интерпритации, как и художественные
произведения. С этой точки зрения, язык никогда не может быть "нейтральным
вместилищем смысла" и требует к себе обостренного внимания (70, с. 140).
Деррида и его последователи, замечает Эткинс, не только отстаивают этот
тезис теоретически, но и часто демонстрируют его формой изложения своих
мыслей; недаром постструктуралисты и деконструктивисты постоянно обвиняются
своими оппо- нентами в преднамеренной затемненности смысла своих работ.
В связи с этим следует обратить внимание еще на одну особенность
аргументации Дерриды. Если в обычном "философски-бытовом" сознании "снятие"
имеет довольно отчетливый смысловой оттенок "разрешения" противоречий на
конкретном этапе их существования, упрощенно говоря, характер временного
разряжения напряжения, то в толковании франдузского ученого, как мы уже
видели хотя бы на примере "дополнения", оно понимается исключительно как
возведение на новую, более высокую ступень противоречивости с сохранением
практически в полном объеме прежней противоречивости низшего порядка. В
результате чего создается впечатление отсутствия качественного перехода в
иное состояние -- вместо него происходит лишь количественное нагнетание
сложностей. Отсюда и то ощущение постоянного вращения исследовательской
мысли вокруг ограниченного ряда положений, при всей бесчисленности
затрагиваемых тем и несомненной виртуозности их анализа. При этом сама
мысль не получает явного, логически упорядоченного раз- вития, она движется
скачкообразно, ассоциативно (над всем господствует "постструктуалистская
оптика" стоп-кадра ), все время перебиваясь отступлениями, львиную долю
которых со- ставляет анализ различных значений слова или понятия, обу-
словленных его контекстуальным употреблением. Иногда изло- жение материала
приобретает характер параллельного повество- вания: страница разбивается на
две части (если не больше) вертикальной или горизонтальной чертой и на
каждой из этих половин помещается свой текст, со своей логикой и со своей
темой.
Например, в "Тимпане" (разделе книги "Границы филосо- фии", -- кстати, это
название можно перевести и как "На по- лях философии") параллельно на одной
страничке рассматрива- ются рассуждения поэта Мишеля Лейриса об
ассоциациях, свя- занных с именем "Персефона", рядом с размышлениями Дерри-
ды о пределах философии и философствования. Такой же прием использован в
"Гласе", где страница разделена на две колонки: в левой автор анализирует
концепцию семьи у Гегеля (включая связанные с этой проблемой вопросы
отцовского, "патер- нального" авторитета, Абсолютного Знания, Святого
Семейства, семейных отношений самого Гегеля и даже непорочного зача- тия);
в правой колонке исследуется творчество и менталитет писателя, вора и
гомосексуалиста Жана Жене - давнего и уже почти традиционного предмета
внимания французских интеллект- туалов.
Игровая аргументация
С подобной позицией Дерриды связано еще одно немаловажное обстоятельство.
При несколько отстраненном взгляде на его творчество, очевидно, можно
сказать, что самое главное в нем не столько
cистема его концепций, образующих "идейное ядро" его учения, сколько сама
манера изложения, способ его аргументации, пред- ставляющей собой чисто
интеллектуальную игру в буквальном смысле этого слова. Игру самодовлеющую,
направленную на себя и получающую наслаждение от наблюдения за самим про-
цессом своего "саморазвертывания" и претендующую на своеоб- разный
интеллектуальный эстетизм мысли. Можно, конечно, вспомнить Бубера с его
стремлением к интимному переживанию интеллектуального наслаждения,
осложненному, правда, здесь чисто французской "театральностью мысли" с ее
блеском остро- умия, эпатирующей парадоксальностью и к тому же нередко - с
эротической окраской. Но это уже неизбежное тавро времени зпохи
"сексуальной революции" и судорожных поисков "первопринципа" в пульсирующей
эманации "Эроса всемогущего".
Основной признак, общий и для манеры письма Дерриды, и для стиля
подавляющего большинства французских постструк- туралистов, -- несомненная
"поэтичность мышления". Это до- вольно давняя и прочная традиция
французской культуры слова, получившая новые импульсы с выходом на сцену
постструктура- лизма и переосмысленная затем как основополагающая черта
постмодерннстского теоретизирования. Во всяком случае она четко
укладывается в русло той "французской неоницшеанской (хайдеггеровской)
маллармеанской стилистической традиции Бланшо, Батая, Фуко, Дерриды, Делеза
и др.", о которой упо- минает Джеймс Уиндерс (382, с. 80). И если раньше
было общим местом говорить о "германском сумрачном гении", то теперь,
учитывая пристрастие французских постструктуралистов к неистовой
метафоричности "языкового иконоборчества", с таким же успехом можно
охарактеризовать их работы, перефра- зируя Лукреция, как francogallorum
obscura reperta.
Как заметил в свое время Ричард Рорти, "самое шокирую- щее в работах
Дерриды -- это его примененне мультилингви- стических каламбуров, шутливых
этимологий, аллюзий на что угодно, фонических н типографических трюков"
(345, "'с. 146- 147). И действительно, Деррида густо уснащает свой текст
немецкими, греческими, латинскими, иногда древнееврейскими словами,
выражениями и философскими терминами, терминоло- гической лексикой,
специфичной для самых разных областей знания. Недаром его оппоненты
обвиняли в том, что он пишет на "патагонском языке".
Однако суть проблемы не в этом. Самое "шокирующее" в способах аргументации,
в самом образе мысли Дерриды вызывающая, провоцирующая и откровенно
эпатирующая, по мнению Каллера, "попытка придать "философский" статус сло-
вам, имеющим характер случайного совпадения, сходства или связи. Тот факт,
что "фармакон" одновременно означает и отра- ву и лекарство, "гимен" --
мембрану и проницаемость этой мембраны, "диссеминация" -- рассеивание
семени, семян и "сем" (семантических признаков), а s'entendre parler --
одно- временно "себя слышать" и "понимать" -- таковы факты слу- чайности в
языках, значимые для поэзии, но не имеющие значе- ния для универсального
языка философии.
Не так уж было бы трудно на это возразить, что деконст- рукция отрицает
различие между поэзией и философией или между случайными лингвистическими
чертами и самой мыслью, но это было бы ошибочным, упрощающим ответом на
упро- щающее обвинение, ответом, - несущим на себе отпечаток своего
бессилия" (124, с. 144).
Очевидно, стоит вместе с Каллером рассмотреть в качестве примера одно из
таких "случайных" смысловых совпадений, чтобы уяснить принципы той
операции, которую проводит Дер- рида с многозначными словами, и попытаться
понять, с какой целью он это делает. Таким характерным примером может слу-
жить слово: гимен унаследованное французским языком из греческого через
латынь и имеющее два основных значения: первое -- собственно анатомический
термин -- "гимен, девст- венная плева", и второе -- "брак, брачный союз,
узы Гименея".
Весьма пок
| |  скачать работу |
Формализм как школа |
