Формализм как школа
белен": теории Барта доводятся до своей крайности.
В этом сборнике и в этой школе, где доминирует рефлексия Юлии Кристевой,
усматриваются эскизы того, что потом будет предложено под названием
"семанализа", и что представляет собой "новую семиотику", "рефлексию об
означающем, воспро- изводящемся в тексте": здесь скрытая производительность
зна- чения сближается по своему характеру с психоанализом -- и тем самым
отходит от традиционной семиотики, а структуриро- ванный текст
"деконструируется" ради своего вечного порожде- ния" (366, с. 224-225).
Несомненно заслуживает внимания и тот факт, что англий- ская
исследовательница Кристевой Торил Мой, при всех за и против, склонна
относить феномен "телькелизма" к постмодер- низму, озаглавив один из
разделов своего "Введения" к сборни- ку работ Кристевой "Тель Кель":
политический постмодер- низм?" (279, с. 3): "Что же, собственно, было
специфической особенностью этой группы в конце 60-х гг.? Если попытаться
суммировать их проект вкратце, то я думаю, это была идея "модернистской
теории", отличной от теории модернизма. Кон- центрируя свое внимание,
подобно структурализму, на языке как на исходной точке мышления о политике
и субъекте, группа основывала свою деятельность на новом понимании истории
как текста и письма (ecriture) как производства, а не репрезента- ции.
Исходя из этих параметров, они пытались выработать новые концепции для
описания нового видения социальной или означающей практики (Кристева,
сформулировав такие терми- ны, как "интертекстуальность ". "означающая
практика" или "означивание , параграмма", "генотекст и "фенотекст", была
главным представителем этого специфического направления), чтобы создать
плюралистическую историю, отличную по своей природе от письма,
обусловленного связью со своим специфиче- ским временем и пространством; и,
наконец, они попытались сформулировать политику, которая конструировала бы
логиче- ские последствия нерепрезентативного понимания письма" (там же, с.
4).
"Тель Кель" и маоизм
Все это, по мнению Мой, -- для которой, как для представителя социологи-
зированного леворадикаль- ного феминизма постструкту- ралистской ориентации
80-х гг. ("Предисловие" было написано в 1986 г.), вообще характерен
повышенный интерес к чисто политическим вопросам, -- приводило к
отождествлению груп- пы "Тель Кель" с маоизмом, что вряд ли может быть
принято безоговорочно. В этом отношении нижеприводимая формулиров- ка М.
Рыклина представляется более сбалансированной. Он выделяет "несколько общих
принципов" "телькелизма" : "В их числе -- семиотизация проекта политической
семиологии Р. Барта; активное подключение проблематики "большой поли-
тики"; признание примата литературной практики над любой рефлексией по
поводу литературы. "Телькелизм" стремится, во- первых, к созданию общей
теории знаковых систем; во-вторых, к формализации семиотических систем с
точки зрения коммуни- кации, точнее, к выделению внутри проблематики
коммуникации зоны производства смысла; в-третьих, к прямой политизации
письма" (53, с. 297). И далее, выделяя в особую проблему специфику
понимания телькелистами истории, исследователь подчеркивает: "Дурной",
линейной историей оказывается та, которая вызывает к жизни "теологические
категории" смысла, субъекта и истины, а подлинной -- та, которая производит
так называемые "тексты-пределы" как совершенные аналогии соци- альной
революции. Тем самым признается невозможность язы- ка, который создавал бы
дистанцию по отношению к текстуаль- ному письму, историзируя его" (там же,
с. 298).
Возвращаясь к болезненной для всех нас проблеме маоиз- ма, влияние которого
испытали на себе многие представители французской леворадикальной
интеллигенции, отметим его осо- бую роль в становлении французского
постструктурализма.
Торил Мой писала по этому поводу, пытаясь объяснить эту увлеченность
маоизмом: "Для Группы "Тель Кель" Китай, казалось, представлял радикальную
перспективу, сравнимую с ее собственными теоретическими представлениями и
художествен- ными поисками. В конце 60-х гг. в их представлении... культур-
ная революция воспринималась как попытка создания материа- листической
практики, связанной с проблемой знака. Текстуаль- ная производительность,
желание переписать историю как неза- вершенный открытый текст, разрушение
монолитных институтов знака или означающей практики: все это, как казалось
эйфори- чески настроенным зарубежным сторонникам маоизма, происходило в
Китае Мао. Красные бригадиры, разрушающие матери- альные институты
традиционной интеллектуальной власти, каза- лось, указывали для Запада путь
вперед. Телькелевцы тогда, разумеется, не знали, что за фасадом улыбающихся
лиц китай- ских интеллектуалов, с радостью ухаживающих за свиньями или
разбрасывающих навоз, чтобы повысить уровень своего понима- ния
материализма, скрывалась другая, куда более мрачная ре- альность:
замученные пытками, мертвые или умирающие китай- цы, интеллигенты или
неинтеллигенты в равной мере, принесен- ные в жертву ради великой славы
председателя Мао" (Мой, 279, с. 6).
В этом отношении путь Кристевой весьма примечателен. В статье, посвященной
Барту "Как говорить о литературе", впер- вые опубликованной в "Тель Кель" в
1971 г. и цитируемой по "Полилогу" 1977 г., когда теоретики "Тель Кель" уже
осознали подлинное лицо маоизма, она все же не сняла прежний лестный отзыв
о китайском лидере: "Мао Дзе-дун является единствен- ным политическим
деятелем, единственным коммунистическим лидером после Ленина, который
постоянно настаивает на необ- ходимости работать над языком и письмом,
чтобы изменить идеологию" (270, с. 54); отмечая, что хотя его замечания
часто носят конкретный характер, обусловленный расхождением меж- ду древним
языком литературы (старокитайским литературным языком) и современным
разговорным, Кристева, тем не менее, подчеркивает "всеобщую значимость"
замечаний Мао Дзе-дуна, которую "нельзя понять вне теоретической переоценки
субъекта в означающей практике" (там же).
Что это? Снисходительное отношение к заблуждениям мо- лодости? Или
резиньяция усталого и разочарованного в полити- ке человека, в тех
взглядах, которые она некогда отстаивала о такой страстностью? Или
интеллектуальная честность художни- ка, гнушающегося конъюнктурного желания
заново переписы- вать историю, стерев следы своего в ней присутствия? Я за-
трудняюсь ответить на этот вопрос.
Смена политических ориентиров
Смене политических ори- ентиров сопутствовала и не- сомненная
переориентация научной деятельности, как свидетельствует та же Торил Мой:
"В период приблизительно между 1974 и 1977 гг. интел- лектуальные интересы
Кристевой испытали заметный сдвиг: от чисто литературной или семиотической
работы, кульминацией которой была "Революция поэтического языка", к более
психо- аналитическим исследованиям проблем феминизма и материнст- ва,
воплощенных либо в западные представления о женщинах и матерях, либо в
сфере новых теоретических проблем, возникаю- щих для психоанализа" (279, с.
7).
Новый виток в "теоретической траектории" Кристевой, ко- гда она
окончательно разочаровалась в "духовной одномерно- сти" левого (или вернее
будет сказать, "левацкого" радикализ- ма), ознаменовался такими ее работами
80-х гг., как "Власти ужаса" (1980) (272), "История любви (1983) (266), где
она наиболее полно сформулировала свою концепцию "абъекции", которая была
продолжена в книгах "В начале была любовь:
Психоанализ и вера" (1985) (262), а также "Черное солнце, депрессия и
меланхолия" (1987) (275) и "Чуждые самим себе" (1988) (265). В интервью,
данном в 1984 г. Розалинде Кау- ард, английской постструктуралистке с явно
неомарксистской ориентацией, она как всегда с предельной четкостью
зафиксиро- вала свою новую позицию: "Политический дискурс, политиче- ская
каузальность, господствующие даже в гуманитарных нау- ках, в университетах
и повсюду, слишком узки и слабы в срав- нении со св. Бернаром и св. Фомой.
Если мы ограничимся только лишь политическим объяснением человеческих
феноме- нов, мы окажемся во власти так называемого мистического кризиса,
или духовного кризиса... В каждой буржуазной семье есть сын или дочь,
испытывающие мистический кризис -- это вполне понятно, поскольку политика
слишком схематично объ- ясняет такие феномены, как любовь или желание.
Поэтому моя проблема состоит в следующем: как при помощи психоанализа или
чего-нибудь иного, вроде искусства, как посредством по- добных дискурсов мы
смогли бы попытаться выработать более сложные представления, дискурсивную
сублимацию тех критиче- ских моментов человеческого опыта, которые не могут
быть сведены к политической каузальности" (254, с. 25).
В ответ на упрек Жаклин Роуз, что она "низводит полити- ческое до уровня
маргинальной и неадекватной сферы работы", что "все это напоминает историю
человека, разочарованного в политике", Кристева продемонстрировала типичную
для нее в начале 80-х гг. перемену ориентаций: "Мне кажется, если ху-
дожник или психоаналист и действуют политически (т. е. в политическом
смысле, осуществляют политический акт), то лишь путем вмешательства на
индивидуальном уровне. И главная политическая забота, может быть, как раз
состоит в том, чтобы придать ценность индивиду. Мое неприятие некоторых
полити- ческих дискурсов, вызывающих у меня разочарование, заключается в
том, что они не рассматривают индивиды как ценность (268, с. 27; цит. по
Полу Смиту, 359, с.87, там же и Роуз.)
Многими последователями Кристевой подобный отход
| |  скачать работу |
Формализм как школа |
