Главная    Почта    Новости    Каталог    Одноклассники    Погода    Работа    Игры     Рефераты     Карты
  
по Казнету new!
по каталогу
в рефератах

Маяковский



 Другие рефераты
Мастерство Чехова-сатирика (на примере рассказов) Нервная система Метаметафора в творчестве Франца Кафки Место Михаила Зощенко в русской литературе

МОЕ ОТКРЫТИЕ АМЕРИКИ

 «Я земной шар чуть не весь обошел», - писал  Маяковский  летом-осенью  1927
года в поэме «Хорошо!». Всего в 1922-1929 годах Маяковский  совершил  девять
заграничных  путешествий.  «Моя  последняя  дорога  —   Москва,   Кенигсберг
(воздух),  Берлин,  Париж,  Сантназер,   Пижон,   Сантандер,   Мыс-ла-Коронь
(Испания), Гавана (остров Куба), Вера-Круц, Мехико-сити,  Лоредо  (Мексика),
Нью-Йорк, Чикаго, Кливланд (Северо-Американские  Соединенные  Штаты),  Гавр,
Париж, Берлин, Рига, Москва.  Мне  необходимо  ездить.  Обращение  с  живыми
вещами почти заменяет мне чтение книг. Езда хватает  сегодняшнего  читателя.
Вместо выдуманных интересностей о скучных вещах, образов и метафор  —  вещи,
интересные сами по себе. Я  жил  чересчур  мало,  чтобы  выписать  правильно
иподробно частности. Я жил достаточно  мало,  чтобы  верно  дать  общее».  И
каждая  поездка  давала  материала  и  для  стихов,   и   для   прозаической
публикации.

      Слова «компред стиха» -  из  стихотворения  «Вызов»  (1925),  одно  из
стихов цикла об Америке (1925-1926). Цикл родился в  результате  путешествия
через Атлантический океан в  страны  Западного  полушария.  Это  была  самая
длительная, почти полугодовая поездка Маяковского за  рубеж.  Он  отправился
из Москвы в Западную Европу 25 мая – Кенигсберг,  Берлин,  Париж…  Некоторое
время в Париже ожидал американскую  визу. Не дождавшись, 21 июня  отплыл  на
пароходе «Эспань» в Мексику. 18 дней океана. «Океан —  дело  воображения.  И
на море не видно берегов, и на море  волны  больше,  чем  нужны  в  домашнем
обиходе, и на море не знаешь, что под  тобой.  Но  только  воображение,  что
справа нет земли до полюса и что слева нет земли  до  полюса,  впередисовсем
новый, второй свет, а  под  тобой,  быть  может,  Атлантида,  —  только  это
воображение есть Атлантический океан. Океан надоедает, а  без  него  скушно.
Потом уже долго-долго надо, чтобы гремела

вода, чтоб успокаивающе шумела машина, чтоб

в такт позванивали медяшки люков.

      ...Жара страшная.

      Пили воду — и зря: она, сейчас же выпаривалась,

потом.

      Сотни вентиляторов вращались на оси и мерно

покачивали и крутили головой — обмахивая пер-

вый  класс».  И  размышления  о  неравенстве  пассажиров   вполне   в   духе
Маяковского.

      «Третий класс теперь ненавидел первый еще и

за то, что ему прохладнее на градус.

      Утром, жареные, печеные и вареные, мы подо-

шли к белой — и стройками и скалами — Гаване.

Подлип таможенный катерок, а потом десятки ло-

док и лодчонок с гаванской картошкой — анана

сами. Третий класс кидал деньгу, а потом выужи-

вали ананас веревочкой.
      На двух конкурирующих лодках два гаванца  ругались  на  чисто  русском
зыке: «Куда ты прешь, со своей ананасиной, мать твою...»
      Гавана. Стояли сутки. Брали уголь. В Вера -

Круц угля нет, а его надо на шесть дней езды,

туда и обратно по Мексиканскому заливу. Пер-

вому классу пропуска на берег дали немедленно

и всем, с заносом в каюту. Купцы в белой чесуче

сбегали   возбужденно   с   дюжинами   чемоданчиков—   образцов    подтяжек,
воротничков, граммофонов,

фиксатуаров и красных негритянских галстуков.

Купцы возвращались ночью пьяные, хвастаясь

дареными двухдолларовыми сигарами.
      Второй класс сходил с выбором. Пускали на бе-

рег нравящихся капитану. Чаще — женщин.
      Третий класс не пускали совсем — и он торчал

на палубе, в скрежете и грохоте углесосов,

в черной пыли, прилипшей к липкому поту, под-

тягивая на веревочке ананасы.
      К моменту спуска полил дождь, никогда не ви-

данный мной тропический дождина.
      Что такое дождь?
      Это — воздух с прослойкой воды.
      Дождь тропический — это сплошная вода с про-

слойкой воздуха».
      Из Мексики после 20-дневного пребывания там поэту  наконец-то  удалось
въехать в США. Здесь он пробыл три месяца.
      «Я на берегу. Я спасаюсь от

дождя в огромнейшем двухэтажном пакгаузе.

Пакгауз от пола до потолка начинен „виски".

Таинственные надписи: «Кинг Жорж», «Блек энд

Уайт», «Уайт хорс» — чернели на ящиках спирта,

контрабанды, вливаемой отсюда в недалекие трез-

вые Соединенные Штаты.
      За пакгаузом — портовая грязь кабаков, публич-

ных домов и гниющих фруктов.
      За портовой полосой — чистый, богатейший город

мира.
      — Москва. Это в Польше? — спросили меня

 в американском консульстве Мексики.
      — Нет,— отвечал я, — это в СССР.
      Никакого впечатления.
      Позднее я узнал, что если американец заостри-

вает только кончики, так он знает это дело лучше

всех на свете, но он может никогда ничего не

слыхать про игольи ушки. Игольи ушки — не его

специальность, и он не обязан их знать.
      Лоредо — граница С. А. С. Ш.
      Я долго объясняю на ломанейшем (просто

осколки) полуфранцузском, полуанглийском языке

цели и права своего въезда.
      Американец слушает, молчит, обдумывает, не

понимает и, наконец, обращается по-русски:
      — Ты — жид?

      Я опешил.
      В дальнейший разговор американец не вступил

  за неимением других слов.
      Помучился и минут через десять выпалил:

      — Великороссь?

      — Великоросс, великоросс, — обрадовался я, установив в американце
      отсутствие погромных настроений. Голый анкетный интерес.
      Американец подумал и изрек еще через десять

      минут:
      — На комиссию».
      Один джентльмен, бывший до сего  момента  штатским  пассажиром,  надел
форменную фуражку и оказался эмиграционным полицейским.
      Полицейский всунул его и вещи в автомобиль-

биллбиббиль. Подъехали, вошли в дом, в котором

под звездным знаменем сидел человек без пид-

жака и жилета.
      3а человеком были другие комнаты с решетками.

В одной поместили Маяковского и вещи.
      Попробовал выйти - предупредительными

лапками лапками загнали обратно.
      Сидел четыре часа.
      Пришли и справились, на каком языке буду изъясняться.
      Из застенчивости (не ловко не знать ни одного

язык) назвал французский.
      Ввели в комнату.

Четыре грозных дяди и француз-переводчик.
      Поэту ведомы простые французские разговоры

о чае и булках, но из фразы, сказанной французом, он не понял «ни  черта»  и
только судорожно

ухватился за последнее слово, стараясь вникнуть

интуитивно в скрытые смысл.
      Пока вникал, француз догадался, что тот ничего

не понимает, американцы замахали руками и увели

его обратно.
      Сидя еще два часа, Маяковский нашел в словаре последн-

нее слово француза.
      Оно оказалось:

            — Клятва.
      Клясться  по-французски  он  не  умел  и  поэтому  ждал,  пока  найдут
русского.
      Через два часа пришел француз и возбужденно утешал прибывшего:
      — Русского нашли. Бон гарсон.
      Те же  дяди.  Переводчик  —  худощавый  флегматичный  еврей,  владелец
мебельного магазина.
      «— Мне надо клясться, — робко заикнулся я, чтобы начать разговор.
      Переводчик равнодушно махнул рукой:
      — Вы же скажете правду, если не хотите врать, а если  же  вы  захотите
врать, так вы же все равно не скажете правду.
      Взгляд резонный.
      Я начал отвечать на сотни анкетных вопросов:

девичья фамилия матери, происхождение дедушки

адрес гимназии и т. д. Совершенно позабытые

вещи!
      Переводчик оказался влиятельным человеком,

а, дорвавшись до русского языка, я, разумеется,

понравился переводчику».
      Короче: впустили в страну на 6 месяцев,

как туриста, под залог в 500 долларов.

      — Владимир Владимирович как вам нравится Америка?
      Маяковский бросает взгляд сквозь окно на 5-ю  Авеню.  И  его  глубокий
низкий голос, перекрывающий уличный шум, произносит:
      —Эх, скучно тут  у  вас...  Как  мне  нравится  Америка?  —  Пойдемте,
пройдемся по Пятой Авеню.
      ...Шумят автомобили, кричат рекламы. Маяковский говорит:
      — Вот мы «отсталый»,  «варварский»  народ.  Мы  только  еще  начинаем.
Трактор для нас большое событие, еще одна молотилка —  важное  приобретение,
новая электрическая станция — совсем замечательная вещь... И  все  же  здесь
тоскливо, а у нас весело; тут все дышит  умиранием,  тленом,  у  нас  бурлит
жизнь, у нас подъем. До чего тут только  не  додумались?  До  искусственного
грома. Тем не менее, прислушайтесь, и вы услышите  мертвую  тишину.  Столько
электрической  энергии  для  освещения,  что   солнце   не   может   с   ним
конкурировать, а все же темно. Такой творческий  язык,  с  тысячами  могучих
газет  и  журналов,  все  же  косноязычный,  не  красноречивый.  Рокфеллеры,
Морганы — вся Европа у них  в  долу!  —  тресты  над  трестами,  и  —  такая
бедность!»
      Ему кажется, что, идя тут по богатейшей улице  на  свете,  с  высокими
домами, дворцами, отелями и магазинами и массами людей,

блуждает по развалинам, и его гнетет тоска.

Почему этого не чувствует в Москве, на улицах с  разрушенными  мостовыми,  с
безнадзорными

строениями, с переполненными, разбитыми трам

ваями? Ответ простой. Там кипит энергия всего

трудящегося народа — коллектива. Каждый новый

камень, каждая новая доска есть результат целе

устремленной коллективной инициативы. Тут нет

энергии, только одна сутолока сбитой с толку

массы угнетенных людей, которых кто-то гонит,

как стадо, то в подземку, то из подземки, то на

воздушную железную дорогу, то с воздушной

желе
12345След.
скачать работу


 Другие рефераты
Тәуелсіздік бізге бәрінен де қымбат
Новая экономическая политика (НЭП)
Қазақстанда гендерлік теңдік мәселелерін ілгерілету бойынша журналистер желісі жасалатын болады
Қоныстану колониясында жазаны өтеу


 

Отправка СМС бесплатно

На правах рекламы


ZERO.kz
 
Модератор сайта RESURS.KZ