Главная    Почта    Новости    Каталог    Одноклассники    Погода    Работа    Игры     Рефераты     Карты
  
по Казнету new!
по каталогу
в рефератах

Пётр Первый



 Другие рефераты
П.А. Столыпин Пётр II Алексеевич Романов Пётр первый ПЕТР I

В  тысячелетнем  ряду  носителей  русской  верховной  власти  Петр
Первый занимает совсем особое положение. Носители  этой  власти,  начиная  с
Олега и кончая Николаем Вторым,  дали  чрезвычайно  немногих  людей  с  ярко
выраженной индивидуальной линией в политике.  Если  исключить  восемнадцатый
век,  с  его  надломом  русской  монархической  идеи,   и   его   дворцовыми
переворотами, цареубийствами  и  преторианством  —  то  можно  сказать,  что
русская история выработала совершенно  определенный  тип  «Царя-Хозяина»,  —
расчетливого и осторожного «собирателя земли», ее  защитника  и  устроителя,
чуждого каких бы  то  ни  было  авантюрных  порывов,  —  но  и  чуждого  той
индивидуальной яркости, какую дает в политике авантюра.  Русские  цари  были
очень плохими поставщиками какого бы то ни  было  материала  для  легенд.  И
даже  для  тех   исторических   лозунгов   и   афоризмов,   которые   обычно
редактируются новейшими летописцами и историками. Это был очень длинный  ряд
высокого  качества  средних  людей.   Инерция   чудовищных   пространств   и
чудовищной ответственности, как бы  сковывала  их  личные  порывы  и,  может
быть, трудно найти в истории еще один пример, где личная и по  закону  ничем
не ограниченная власть так сурово  отказывалась  бы  от  личной  политики  и
работала бы в рамках такого  железного  самоограничения.  Менялись  столицы,
менялись династии,  ломался  социальный  строй  страны,  возникали,  падали,
снова возникали и снова падали ее враги,  росла  ее  территория,  но  задачи
верховной власти оставались, по существу  своему,  теми  же  самыми.  И  они
очень хорошо укладывались в формулировку: «державный хозяин земли  русской».

          Если искать в  истории  принципиальную  противоположность  русской
монархии, то носителем этой противоположности  будет  не  республика  —  это
будет бонапартизм с его пышной фразой,  с  его  театральным  жестом,  с  его
вождизмом и с его полной беспощадностью  к  народу  и  к  стране  республика
такой беспощадности все-таки не знает. Бонапартизм рассматривает народ,  как
боевого коня —  и  превращает  его  в  клячу,  как  превратили  Францию  два
Наполеона — Первый и Третий. Державный Хозяин есть прежде всего хозяин  —  с
хозяйским глазом и хозяйским расчетом, — прозаическим, бережливым, иногда  и
скопидомским. Александр  Невский  вел  такую  же  расчетливую,  скопидомскую
политику по отношению к Орде, как Иван III по отношению к  удельным  князьям
или Николай I по отношению к  дворянству.  Жизнь  огромного  народа  ставила
свои очередные задачи — и эти задачи решались с  той  осторожной  мудростью,
какая  дается  сознанием  столь  же  огромной  ответственности.  Иногда  это
решение   казалось   слишком   медленным,   но   оно   всегда    оказывалось
окончательным. Мы сейчас живем в период  какой-то  судорожной  решимости,  и
мы,  может  быть,  больше,  чем  другие  поколения  истории  можем   оценить
сомнительные преимущества эпилептических движений в  политике.  Сейчас  все,
или почти все, пытаются в  двадцать  четыре  счета  решить  все  вопросы  на
тысячу лет вперед — ни копейки меньше. А иногда больше: большевизм  пытается
решить их навсегда.

           Тем  последующим  деятелям  мировой   политики,   которые   будут
осторожнее уже по одному тому, что  мир  обеднеет  в  совершенно  чудовищной
степени, — придется забыть о  тысячелетних  планах  и  работать  по  системе
Александра Невского или Николая Первого и расхлебывать кашу,  заваренную  их
эпилептическими предшественниками. Это будет медленная и очень  прозаическая
работа. Для того,  чтобы  погубить  половину  конского  поголовья  России  и
уничтожить половину ее промышленных лесов —  достаточно  лозунга,  нагана  и
активиста. Но для того, чтобы снова вырастить этих коней,  для  того,  чтобы
снова дать вырасти  лесам  —  потребуются  десятилетия  совсем  прозаической
работы. Той работы, которая не дает никаких тем для легенды и после  которой
не остается ни Вандомских колонн, ни гигантов на бронзовых,  а  также  и  на
прочих, конях.

          По странному свойству человеческой психологии — великие  памятники
воздвигаются именно великим поджигателям мира. Алексею Михайловичу,  который
вытащил Россию  из  дыры  (или  при  котором  Россия  вылезла  из  дыры)  не
поставлено  ни  одного  памятника.  Наполеон   стал   легендой,   сладчайшим
воспоминанием умирающей Франции, которая умиранием  обязана  преимущественно
ему — этому «Великому Корсиканцу» — даже и не французу. Россия больше  всего
памятников воздвигла именно Петру. И бронзовых и, тем более, литературных.

          Петр является необычайно ярким исключением в ряду русских  великих
князей,  потом  царей,   потом   императоров:   это   был   как   бы   взрыв
индивидуальности  на  тысячелетнем  фоне  довольно  однотипных   строителей,
хозяев и  домоседов.  Он,  конечно,  действовал  на  воображение.  Несколько
дальше  мы  увидим,  как  это  воображение  подчинило  себе  элементарнейшие
логические способности даже и таких объективных историков,  как  Ключевский.
Эпоха Петра, как бы ее ни оценивать, является крутым и почти беспримерным  в
своей резкости переломом в русской  истории.  Со  значением  этого  перелома
можно  сравнивать  только  битву  при  Калке  и  Октябрьскую  революцию.  Он
определил  собою  конец  Московской  Руси,  то  есть  целого   исторического
периода, со всем тем хорошим и  плохим,  что  в  ней  было,  и  начал  собою
европейский, петровский, петербургский  или  имперский  период,  кончившийся
Октябрьской революцией. И в центре этого перелома стоит личность Петра.

 
ЛИЧНОСТЬ И МАССА
 
          Вопрос о личной роли Петра в ходе русской истории более или  менее
автоматически приводит  нас  к  несколько  метафизическому  вопросу  о  роли
личности  в  истории  вообще.  На  эту  тему  написано  много  тысяч  томов.
Марксизм, как известно, начал с полного отрицания  роли  личности  и  кончил
обожествлением вождя и отца народов — в таких масштабах  и  в  таком  стиле,
какие  были  известны  только  древним  монархиям  востока   —   вот   вроде
ассирийской. Наша народническая теория  (Лавров),  впервые  сформулировавшая
понятия «критически мыслящей личности», творящей историю вопреки воле  масс,
ни одной «личности» так и не выдвинула. Современная нам Европа  капитулирует
перед более  или  менее  безличными  англо-американскими  демократиями.  Моя
собственная теория, вероятно, уже известная читателям,  относится  к  культу
личности довольно мрачно: «гений в политике — это хуже чумы».

           Повторяю  еще  раз:  вопрос  о  личности  и  о  массе   поставлен
методологически неправильно. И он может быть  решен  только  в  том  случае,
если мы и «личности» и «массе»  уделим  какой-то  процент  участия  в  общих
наших делах,  —  процент,  который  в  разных  случаях  будет  иметь  разную
величину. В науке роль «массы» будет равна приблизительно  нулю.  В  текущей
политике — личность может натворить очень много, но длительные  исторические
процессы сводят все-таки ее  роль  к  категории  исторических  случайностей,
которые выравниваются последующим ходом событий. Однако, на каком-то  данном
отрезке  истории  личность   может   сыграть   колоссальную   роль.   Ленин,
организовавший Октябрьское восстание, вопреки мнению всех  остальных  членов
Центрального Комитета партии  и  выигравший  это  восстание,  может  служить
классическим примером подчинения «истории» воле «вождя».  Но  «дело  Ленина»
сейчас  еще  не  вполне  закончено.  «Санкт-Петербургский»  период   русской
истории можно считать конченным. Не пора ли подсчитывать прибыли  и  убытки,
от него происшедшие?

            В.   Ключевский,   который   вообще    избегает    высокопарных,
формулировок, считает Петра «одной из тех исключительно счастливо  сложенных
натур,  какие,  по  неизведанным  еще  причинам,  от  времени   до   времени
появляются  в  человечестве»  —  к  этой  формулировке  я  буду  придираться
несколько позже. Почти все остальные историки, — в  том  числе  и  советская
официальная история СССР, — считают Петра гением — просто  и  безоговорочно.
Ключевский, сравнивая Петра  с  Александром  Македонским,  отдает,  впрочем,
предпочтение последнему. Это предпочтение  мне  кажется  мало  обоснованным:
дело Александра  рухнуло  на  другой  день  после  его  смерти.  Дело  Петра
продержалось, как-никак, двести лет. Еще  менее  удачно  сравнение  Петра  с
Наполеоном: «дело» Наполеона  не  дожило  даже  и  до  смерти  корсиканского
героя: Наполеоновская Франция была оккупирована союзниками, и  сам  Наполеон
кончил свои  дни  не  столько  изгнанником,  сколько  арестантом.  Петр  был
счастливее своих конкурентов по гениальности: Россия  двести  лет  жила  под
звездой его гения, и даже большевики пытаются найти  моральное  подкрепление
своей политике в славных традициях Петра.

           Зрелище  получается,  поистине,  занятное:  Екатерина  Вторая   и
теоретик русского монархизма Л.  Тихомиров  —  с  одной  стороны,  Сталин  и
теоретики революции Маркс и Энгельс, —  с  другой,  трогательно  сходятся  в
оценке петровской гениальности. Какой другой деятель мировой  истории  может
похвастаться столь разношерстными почитателями!

          К вопросу о гениальности Петра я  вернусь  несколько  ниже.  Здесь
нам нужно  установить  тот  факт,  что  вся  совокупность,  так  называемых,
петровских реформ оставила очень глубокий след в истории России.  Результаты
этих реформ  мы  чувствуем  и  расхлебываем  еще  и  сегодня.  Очень  трудно
предположить,  чтобы  ближайшие  поколен
12345След.
скачать работу


 Другие рефераты
Кремний, полученный с использованием геттерирования расплава
Дания
Проблемы возникновения жизни и эволюции ее форм
Индивидуальный подход в воспитании детей


 

Отправка СМС бесплатно

На правах рекламы


ZERO.kz
 
Модератор сайта RESURS.KZ