Проблема истории в художественных произведениях А.С. Пушкина
обранным в поездке, предпринятой в августе-
сентябре 1833 года в Поволжье и Оренбургский край, где он встречался со
стариками, в том числе и с бывшими пугачевцами, живо еще помнившими и
Пугачева и его время. Рассказы, предания и песни, услышанные и записанные
Пушкиным в поволжских селениях, Оренбурге, Уральске, Бердской слободе
освещали события восстания и фигуру Пугачева с позиции народа. Это помогло
Пушкину преодолеть официально-казенную оценку восстания, отчетливее уяснить
его социальный смысл, глубже понять личность Пугачева – подлинного вожака
народного движения, увидеть в его характере те положительные свойства,
которые составляют неотъемлемые и типичные черты русского человека из
простого народа. Такая трактовка образа Пугачева с особенной силой и
выразительностью была воплощена в повести «Капитанская дочка». В этом
произведении, как и в «Истории Пугачева», Пушкин стоял на позиции
историзма, а при освещении событий и в характеристиках действующих лиц во
многом опирался на реальные факты, документы и предания, органично и в
образной передаче введя их в ткань художественного повествования.
Следуя установившимся правилам своей художественной прозы, Пушкин
стремился к углубленному раскрытию родной старины в сжатых и четких
зарисовках. Принцип предельного лаконизма и высшей выразительности лег в
основу «Капитанской дочки».
Трудно было бы назвать другой исторический роман с такой предельной
экономией композиционных средств и с большей эмоциональной насыщенностью. В
«Капитанской дочке» интимно-исторический рассказ сочетается с русской
политической хроникой и дает широкую картину эпохи в ее домашних нравах и
государственном быту: вымышленные образы, героя фамильных записок,
неизвестные представители провинциальных семейств соприкасаются с такими
фигурами как Пугачев, Екатерина II, оренбургский губернатор Рейнсдорп,
пугачевцы Хлопуша и Белобородов.
Отвергнув принцип документальности, локальности, Пушкин в
«Капитанской дочке» достиг большего – подлинной художественной и
исторической правды. Этой активности творческого приобретения не
противоречит и то обстоятельство, что «Капитанская дочка» написана в форме
мемуаров очевидца. Но эти мемуары Гринева – лишь условная художественная
форма, и эту условность хорошо чувствует читатель: не сомневается в том,
что имеет дело не подлинными документальными записками, а с искусством, с
созданием писателя, с эстетической иллюстрацией.
К оценке своей «Истории Пугачева» Пушкин подошел как взыскательный
исследователь, отметив, что книга эта – плод добросовестного двухлетнего
труда, но в то же время указывал на ее несовершенство. Последнее выражалось
в том, что ему не удалось с необходимой полнотой осветить отдельные события
Пугачевского движения из-за недоступности важнейший документальных
источников, находившихся в государственном архиве на секретном хранении.
Кроме того, в предвидении вероятных цензорских замечаний Николая I, Пушкин
был вынужден ограничить себя в освещении ряда политически острых вопросов
кануна Пугачевского движения, самого его хода и непосредственных
результатов.
Нашли отражение в книге и впечатления от поездок по памятным местам
Крестьянской войны: в Оренбург, Бердскую слободу, бывшие приуральские
крепости Татищеву, Нижне-Озерную, Рассыпную.
Когда Пушкин заканчивал роман о мятежном дворянине Дубровском, до него
дошли устные рассказы об офицере XVIII века Шванвиче, который перешел на
сторону Пугачева и служил ему «со всеусердием».
Такая историческая фигура чрезвычайно заостряла тему о классовом
отступничестве молодого барина в пользу подвластной ему крепостной массы.
Гвардеец, участвующий в народной революции, выступал как новый
романтический герой. В правительственном сообщении 1775 года о наказании
Пугачева и его сообщников имелась сентенция о подпоручике Шванвиче,
которого предполагалось, «лишив чинов и дворянства, ошельмовать, переломя
над ним шпагу», за то, что он, «будучи в толпе злодейской, слепо
повиновался самозванцевым приказам, предпочитая гнусную жизнь честной
смерти».
В 1833 году, во время работы над «Историей Пугачева», сюжетно
встретились всемирность истории и всеисторичность современного человека. Их
встрече предшествовали три года изучения истории: русского величия – Петр и
русского бунта – Пугачева. Новая поэма предполагала, что история будет не
просто увидена из современности, в судьбе и характере выпавшего из
исторического бытия современного человека. Вот почему первоначальный
замысел сюжета отрабатывался биографически.
31 января 1833 года Пушкин набрасывает план исторического романа из
эпохи Пугачева с главным героем, сосланным за буйство в дальний гарнизон:
«степная крепость – подступает Пугачев – Шванвич предает ему крепость…
делается сообщником Пугачева», и пр. [Гроссман, Пушкин, 1958 г., 432 стр.].
Долгое время считалось, что сначала Пушкин работал над «Дубровским»
/осень 1832 – февраль 1833/ и только в конце января 1833 года появился план
«Повести о Шванвиче». Однако недавно Н.Н.Петрунина окончательно установила,
что «Шванвич» задуман еще раньше «Дубровского» – «не позднее августа 1832
года, может быть и ранее»[18] .
Таким образом, некоторое время в мыслях поэта как бы существовало два
замысла, где в центре был народный бунт и вовлеченный в него дворянин.
«Повесть о Шванвиче, - замечает Н.Н.Петрухина, - на определенном этапе
подвела Пушкина к «Дубровскому». Опыт же художественной работы над
«Дубровским» вернул поэта к повести о Шванвиче и вместе с тем заставил его
искать новых путей для разработки старого замысла».
В одном случае героем становится исторически реальный Шванвич, и
действие повести сразу же определилось 1770-ми годами, в другом же
произведении вымышленный В.А.Дубровский, - судя по человеку, – попадал
примерно в ту же эпоху, но затем Пушкин сделал датировку более
неопределенной и явно приблизил повествование /по языку, бытовым
подробностям/ к своему времени.
Истинное происшествие, случившееся в начале 1830-х гг. с небогатым
дворянином, «который имел процесс с соседом за землю, был вытеснен из
именья, и, оставшись с одними крестьянами, стал грабить, сначала подьячих,
потом других», поначалу могло быть воспринято самим поэтом как аналог
истории дворянина-пугачевца, как еще один, недавний случай сотрудничества
дворянина с бунтующим народом, к тому же случай, самой жизнью облеченный в
готовую романическую форму.
Любовь, брак, личное счастье – вот магический круг, очерчивающий сферу
женского бунта в пушкинскую эпоху. Для мужчины больше случаев вступить в
конфликт с обществом, поскольку его общественные функции и его система
зависимости от общества сложнее и многообразнее.
В «Дубровском» герой оказывается жертвой не случайного личного
чувства, хотя бы и глубоко социально мотивированного. Старинный дворянин и
гвардейский офицер остается без куска хлеба и без крова над головой, у него
не только беззаконно отобрано имение, на владение которым он имел
неоспоримое право, но попраны его честь и нравственное достоинство.
«Дубровский» стал опытом органического слияния картин реальной
действительности и авторской исторической концепции. Конфликт между
Дубровским и Троекуровым здесь реальная завязка повествования. Причем,
облекаясь в плоть живых образов, излюбленная социально-историческая идея
Пушкина теряет свою отвлеченную прямолинейность, углубляется и обогащается.
В первоначальном наброске, где будущий Троекуров назван Нарумовым, его
«большой вес во мнении помещиков, соседей» объяснен «его званием и
богатством». В дальнейшем Пушкин дал своему персонажу другую, историческую
фамилию – Троекуров и подчеркнул его принадлежность к старинному русскому
барству /князья Троекуровы значатся среди потомков Рюрика от князей
Ярославских/, объяснив его власть над соседями-помещиками и губернскими
чиновниками не просто богатством и связями, но и знатным родом. Тем самым
пушкинское представление о противоборствующих силах, существовавших в
русском дворянстве, известное по ряду других произведений поэта,
подверглось в романе определенному усложнению. Упадок одних старинных
фамилий в XVIII – начале Х1Х вв. не мешал возвышению других. Многократно
отмечалось, что первоначально Пушкин мотивировал различие между судьбами
Троекурова и Дубровского тем, что «славный 1762 год разлучил их надолго.
Троекуров, родственник княгини Дашковой, пошел в гору» /VIII, 755/. Эти
слова были зачеркнуты, так как они противоречили хронологической
приуроченности событий. Но в них можно увидеть знак того, что к моменту
работы над романом Пушкину стало ясно, что 1762 г. и другие дворцовые
перевороты XVIII в. сопровождались не только возвышением новой знати, но и
расслоением старинного дворянства.
Уже В.О.Ключевский увидел за литературным, романтическим бунтарством
Дубровского реальный исторический тип русского дворянина александровской
эпохи, бл
| |  скачать работу |
Проблема истории в художественных произведениях А.С. Пушкина |
