Традиции Гоголя в творчестве Булгакова
х на манжетах», начало и конец которого для
героя ознаменовали отрывки из «Носа» Гоголя (взятые соответственно из
начала и конца повести): «Во тьме над дверью, ведущей в соседнюю,
освещенную, комнату, загорелась огненная надпись, как в кинематографе:
«1836 марта 25-го числа случилось в Петербурге необыкновенно странное
происшествие. Цирюльник Иван Яковлевич…» [15,36], и вторая «Огненная
надпись: «Чепуха совершенная делается на свете. Иногда вовсе нет никакого
правдоподобия: вдруг тот самый нос, который разъезжал в чине статского
советника и наделал столько шуму в городе, очутился, как ни в чем не
бывало, вновь на своем месте…» [15,58] Все это доказывает, что герой
«Записок на манжетах» чувствует связь своего ощущения кошмара на яву с
подобными ощущениями у несчастного коллежского асессора Ковалева,
потерявшего свой нос.
«Богат» снами и булгаковский «Театральный роман» (или «Записки
покойника», 1936-1937гг.). Первый «грустный сон» навел Максудова на мысль о
написании романа: «Мне снился родной город, снег, зима, гражданская война…
Во сне прошла передо мною беззвучная вьюга, а затем появился старенький
рояль и возле него – люди, которых нет уж на свете. Во сне меня поразило
мое одиночество, мне стало жаль себя…» [16,537] (эта зарисовка – еще одно
доказательство прямой связи романа Максудова с романом «Белая гвардия»
самого Булгакова, то, о чем мы уже говорили выше). Когда роман Максудова
был закончен, он «заснул впервые… за всю зиму – сном без сновидений».
[16,538]
Последующие сны на яву продемонстрировали Максудову, как из его романа
очень просто получается пьеса: «…из белой страницы выступает что-то
цветное. Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И
более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и
в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые фигурки,
что описаны в романе». Другие сны были провидческими для героя. В первом он
видит себя правителем с кинжалом на поясе, «которого явно боялись
придворные, стоящие у дверей»; проснувшись Максудов получает конверт из
театра о репетиции «Черного снега», репетиции, о которой герой уже и не
мечтал.
Вся последующая жизнь Максудова сосредоточилась только на
долгожданной постановке пьесы, и даже сны были переполнены декорациями,
лесами, «на которых актеры рассыпались, как штукатурки»; пьеса снилась то
«снятой с репертуара», то «провалившейся», то «имеющей огромный успех». Все
эти сны стали предвестниками проволочек с постановкой пьесы, а последний
сон открыто предсказывает несбыточность мечты Максудова увидеть свое
произведение идущим на сцене независимого театра: «наичаще снился вариант:
автор, идя на генеральную забыл надеть брюки. Первые шаги по улице он делал
смущенно, в какой-то надежде, что удастся проскочить незамеченным, и даже
приготовлял оправдание для прохожих… Но чем дальше, тем хуже становилось, и
бедный автор понимал, что на генеральную опоздал…» [16,664]
В гоголевской манере строит Булгаков и сон Алексея Турбина ("Белая
гвардия"), сон, в котором дана развернутая экспозиция событий немецкой
оккупации 1918 года на Украине.
Интерес Булгакова к Гоголю приобретает новое качество в 30-е годы,
когда Булгакова особенно занимает проблема "писатель и общество". Героями
трех романов становятся писатели. Его волнует судьба писателя-сатирика,
тема эта генетически связана с творчеством Гоголя.
Гоголь для Булгакова - национальная гордость русского народа, его
величие, его духовная сила. Булгаков словно бы постоянно сверялся с мыслью
Гоголя, с его взглядом на вещи, особенно на характеры. Булгакова глубоко
волновали драматические коллизии жизни великого русского художника.
Именно в это период перед Булгаковым неожиданно, в силу внешних
обстоятельств, встала задача сценической интерпретации "Мертвых душ", но
решалась она писателем так, словно он всю жизнь готовился к этой работе.
"...Здравствуйте, Николай Васильевич, не сердитесь, я Ваши Мертвые
души в пьесу превратил. Правда, она мало похожа на ту, которая идет в
театре, и даже совсем не похожа, но все-таки это я постарался", - Михаил
Булгаков из письма В. Вересаеву.
1930 год - исходной мыслью Булгакова было: "Мертвые души"
инсценировать нельзя". Нельзя, пользуясь сложившимся опытом, приспособить
лироэпический повествовательный текст нуждам зрелищного искусства. Надо
писать полноценную пьесу по мотивам гоголевской поэмы, но и по законам
драматургии.
Работа началась с того, что прежде всего, "разнес всю поэму по камням.
Буквально в клочья". Стремясь выстроить сквозное драматическое действие,
связывая его не столько с авантюрным сюжетом поэмы, сколько с образом
мыслей "Первого в пьесе" (ипостась самого Гоголя), которому доверялись все
важнейшие гоголевские суждения о жизни, обобщения и лирические комментарии,
Булгаков нарушил начальный сюжетный порядок смены эпизодов, смонтировал
речевую характеристику героев из их собственной и авторской речи, в ряде
случаев вложил слова одного персонажа в уста другому. При этом, разумеется,
строго соблюдалась общая гоголевская мысль и "дух" (стиль) гоголевского
творчества.
Главной особенностью пьесы было то, что ее центральным действующим
лицом стал не ловкий приобретатель Чичиков, а печальный лирик Гоголь,
персонифицированный в образе Первого. Исходная мысль Булгакова была простой
и дерзкой: Гоголь писал поэму в Риме, видел родину издалека и в резком
контрасте с яркими итальянскими впечатлениями. Этот контраст должен был
ожить в драматическом конфликте, создать фон главного содержания, именно
того, которое исторгло когда-то из груди первого слушателя поэмы
гротескное: "Боже, как грустна наша Россия!" И поэтому первый набросок
будущей пьесы Булгакова: "Человек пишет в Италии! В Риме (?!) Гитары.
Солнце. Макароны." - это, конечно, не реалии сюжета, - это своего рода код
настроения, шифр гоголевской фантасмагории или, как называет ее Булгаков,
"гоголианы". [38,105]
В действии драмы и без Чтеца должен был воплотиться дух гоголевского
творчества, где так чудно переплелись патетика и задушевный лиризм,
глубокая грусть и раскованный смех. Избранный драматургом стиль гротеска,
который чаще всего обслуживает вид трагикомедии, делал произведение
Булгакова родственным смеющемуся "сквозь слезы" Гоголю.
В тексте "Мертвых душ" есть и перефразированные отрывки из "Невского
проспекта" ("Но как только сумерки упадут на дома и улицы и будочник,
накрывшись рогожею, вскарабкается на лестницу зажигать фонарь..." и др.). А
восклицания "О, Рим!", которым перемежаются абзацы, соответствуют тем
восклицаниям, которые разбросаны по многим письмам Гоголя: "Боже, боже,
боже! О мой Рим. Прекрасный мой, чудесный Рим" (письмо к Плетневу от
27сентября 1839г. из Москвы); "О, Рим мой, о мой Рим! - Ничего я не в силах
сказать... Но если б меня туда перенесло теперь, боже, как бы освежилась
душа моя! Но как, где найти средства!" (письмо Жуковскому в январе 1840г.
из Москвы). Монолог формируется, таким образом, из разных произведений, с
переменою третьего лица на первое, с синтаксическими упрощениями, с
включениями небольших частей собственного текста и т.д. Это лишний раз
доказывает близость поэтики Гоголя Булгакову.
Кроме этой работы "с Гоголем", Булгаков-драматург сделал весомый и
оригинальный взнос в новую сферу драматургии - киносценарии, написав один
за другим в 30-е годы два киносценария по мотивам гоголевских "Мертвых душ"
и "Ревизора". Но ни тот, ни другой до экрана не дошли.
В начале (1920-е гг.) и в конце (1936-1937гг.) своего творческого пути
М.А.Булгаков обращается к жанру записок, который использовал в свое время и
Н.В.Гоголь, жанру дневниковой исповеди. В «Записках сумасшедшего» Гоголя
сознание героя туманится, речь сбивается, мысли путаются по нарастающей к
концу произведения, и происходит это из-за пустой бессловесной 42-летней
жизни «маленького человека» – титулярного советника, обязанность которого -
чинить перья директору! Булгаковские «Записки на манжетах» с самого начала
строятся из сбивчивых мыслей, «тумана», «жара» в голове героя и окружающей
действительности. И если причина подобного состояния и объясняется
Булгаковым – тиф, то она явно не исчерпывающая и лежит гораздо глубже:
герой бежит в бессознательное от жизни, от «ненавистного Тифлиса», от
«проклятых кавказских гор». Обоих героев роднит оторванность от людей
(одиночество при большом окружении), тоска: «Я забился в свой любимый угол,
темный угол, за реквизиторской». [15,43]
«Записки покойника», «Записки на манжетах» и «Записки сумасшедшего»
кроме общности жанра объединяет схожесть душевного состояния героя-
повествователя. Гоголевский мелкий чиновник постепенно сходит с ума и мн
| |  скачать работу |
Традиции Гоголя в творчестве Булгакова |
